Индиль

Вокруг мелькали тени – длинные, черные, бесконечно печальные от ощущения безысходности своего существования. Иногда ей казалось, что она сама стала одной из них, одной из этих теней, мелькавших на каменных стенах, и тогда она бежала еще быстрее, еще стремительнее, скользила, летела за этими полупрозрачными видениями, одним из которых становилась сама. Потом она вновь обретала тело и видела, как тень ее уносилась прочь от нее и пропадала во тьме. Эта другая часть ее «я» ускользала от нее, не давая приблизиться ни на шаг, не обращая на нее ни малейшего внимания.

И тогда она падала на холодный пол, не чувствуя своего тела, и растворялась во тьме. Очнувшись, она снова вставала и снова неслась вперед, в самое сердце тьмы.

Она видела руки, которые тянулись к ней, к ее лицу. Она знала, что это были ее руки, но они больше не принадлежали ей. Она смотрела сквозь свое лицо, и руки срывали его, словно маску. И она отказалась от своего лица и отказалась от своего тела. Она сбрасывала их вновь и вновь, ибо они душили ее и не давали вздохнуть.

Эта оболочка больше не была ее, она больше не принадлежала ей. Ее тело стало контуром, тонкой границей, отделявшей ее от тьмы, и не более. Ее прежнее тело больше не существовало для нее, и это не пугало ее, и она не сожалела о нем. Всем своим существом она желала воссоединиться с тем, что ждало ее впереди, в глубине этих коридоров.

А потом начались видения. Поначалу она думала, что это сны, сменявшие друг друга, но постепенно поняла, что она переходит из одного сна в другой, не возвращаясь в реальность, не пробуждаясь или не засыпая вовсе.

Граница между явью и снами исчезла. Она не понимала, спит она или нет, снятся ли ей эти просторные залы и населяющие их существа, или же это ее сознание создает их из тьмы.

Некоторые из сущностей, являвшихся ей, походили на огромных неловких пауков с вытянутыми телами и лапами, напоминавшими тонкие костлявые руки. Они быстро взбирались вверх по стенам и сбегали вниз, подползали к ней совсем близко и таращили на нее свои маленькие глазки, которых приходилось более десятка на одну особь.

Другие были длинными, тонкими, высокими фигурами в темных просторных одеждах. Они были безлики. Они окружали ее и, склонившись над ней, говорили что-то на неизвестном ей наречии, и, убедившись, что она не понимает их, начинали смеяться, не выпуская ее из своего окружения. Сначала они смеялись тихо, а потом все громче и громче, смех их начинал оглушать, и казалось, что голова наполняется свинцом.