Золотой воскресник

Дима боялся, что я зазеваюсь и отстану от автобуса где-нибудь в Назарете, Вифлееме или, не приведи бог, на Голгофе, поэтому указывал на меня дланью экскурсоводу и говорил:

– Присмотрите, пожалуйста, за этой дамой, это наша тетушка, она такая растяпа!

* * *

По жаркому Иерусалиму Дина фланирует в шляпе, а я в чалме.

– Марина Москвина из Бомбея! – представляет она меня своим друзьям.

– …Не могу же я сказать “Москвина из Москвы”, – Дина объяснила мне, – это масло масляное…

* * *

Стали думать с Люсей, что подарить ее двоюродному племяннику, который вообще ничем не интересуется, на 25-летие.

Может быть, лупу, как сотруднику прокуратуры? Или трость и плащ – как аксессуары Шерлока Холмса?

– Что же ему подарить? – озабоченно спрашивала Люся. – Может быть, красивых разноцветных презервативов?

* * *

Поэт Геннадий Калашников – бесконечно лояльный, с неисчерпаемым чувством юмора. Один только раз я видела его возбужденным и разгневанным – когда заговорила о литераторе, которого он подозревал в антисемитизме.

– Поверь мне, Гена, – говорю, – я знаю этого человека много лет, мы уйму времени с ним провели, гуляя и выпивая и размышляя об индуизме и буддизме, и никогда, ни в какой степени подпития не слышала я ничего такого, о чем ты сейчас возмущаешься. А ведь люди, которых ты имеешь в виду, разговаривают об этом вслух даже сами с собой!

На что Гена воскликнул с неожиданной горечью:

– Да разве с тобой можно поговорить хотя бы о чем-нибудь, что действительно по-настоящему волнует человека?!

* * *

Чуть ли не сигнал моей первой книжки, который мне самой-то дали на время – показать родителям, я с трепетом подарила в ЦДЛ Юрию Ковалю.

Он ее тут же в трубочку свернул, бурно ею жестикулировал, почесывался, дирижировал, кого-то окликнув, постучал по плечу, кому-то дал по башке, потом вдруг опомнился и спрашивает:

– Слушай, ничего, что я твою книгу… скатал в рулон?

* * *

На побережье Балтийского моря в Дубултах Коваль увидел двух высоченных стюардесс.

Юрий Осич с ними познакомился, пригласил в гости, выдумал, что у него друг – летчик.

– Все в Доме творчества ахнули, когда их увидели, – он рассказывал, – а они влюбились в нас с Яшей Акимом, расставались – плакали, обнимались, целовались. Одна даже долго мне писала письма.