Богач, бедняк. Нищий, вор

Если бы они занимались любовью по-настоящему, а не тискались по углам, после чего обоим бывало стыдно, он уверен, что они так не цапались бы. Но он не мог заставить себя перейти эту грань. Ведь пришлось бы скрываться, лгать, прятаться как преступникам. Рудольф уже давно решил: это произойдет как в мечтах или вообще ничего не будет.

…Управляющий отеля распахнул дверь номера люкс. С балкона открывался вид на Средиземное море. В воздухе пахло жасмином и тимьяном. Загорелая пара окинула равнодушным взглядом комнату, посмотрела на море.

Посыльные в форме принесли многочисленные кожаные чемоданы и сумки и расставили их в комнатах.

– ?a vous plait, Monsieur? [14 - Вам нравится номер, месье? (фр.)] – осведомился управляющий.

– ?a va [15 - Сойдет (фр.).], – ответил загорелый молодой человек.

– Merci, Monsieur [16 - Благодарю вас, месье (фр.).]. – И управляющий, пятясь, вышел из номера.

Загорелая пара вышла на балкон полюбоваться морем. Они поцеловались на фоне этой голубизны.

Жасмином и тимьяном запахло сильнее.

Или:

Это была лишь маленькая деревянная хижина, заваленная снегом. За ней ввысь уходили горы. Загорелая пара подошла к порогу, смеясь и отряхивая снег. В камине с ревом пылал огонь. Сугробы были такие, что за окнами шел снег. Молодые люди были совсем одни высоко в горах. Они опустились на пол перед камином.

Или:

Загорелая пара шла по красному ковру, расстеленному на платформе. Экспресс «Двадцатый век», отправлявшийся в Чикаго, стоял, сверкая, на рельсах.

Молодая пара прошла мимо кондуктора в белой куртке и вошла в вагон. Купе утопало в цветах. Пахло розами. Загорелые молодые люди улыбнулись друг другу и пошли по поезду в вагон-ресторан выпить.

Или…

Отчаянно кашляя, Рудольф свернул под дождем на Вандерхоф-стрит. «Насмотрелся я кино», – подумал он.

Из оконца подвала пробивался свет. Вечный огонь Акселю Джордаху – неизвестному солдату. «Догадается ли кто-нибудь потушить в подвале свет, если отец умрет?» – подумал Рудольф.

Рудольф медлил, держа в руке ключи от дома. С того вечера, как мать произнесла свой безумный монолог про тридцать тысяч долларов, он жалел отца. Отец теперь ходил по дому медленно и тихо, как человек, только что вышедший из больницы после тяжелой операции, как человек, услышавший первый зов смерти. Раньше он всегда казался Рудольфу сильным, страшно сильным. Голос его гремел по всему дому. Двигался он резко, уверенно.