Вторая жизнь Мириэль Уэст

Несколько фигурок из палочек, стоящих под раскрашенным карандашом голубым небом и продолговатым желтым солнцем. Мириэль расправила загнувшиеся края и провела пальцем по нарисованным фигурам. Легко узнала Чарли по квадратной шляпе и галстуку-бабочке в горошек. И саму Эви. Дочь нарисовала себя с длинными косами и в плиссированной юбке. Рядом стояла Мириэль, держа на руках малышку Хелен. У всех четверых были широкие U-образные улыбки.

Мириэль не удержалась от улыбки. С ветвей наверху раздалась птичья трель. Белая бабочка порхала неподалеку над цветами клевера.

Чарли ошибался. Последние полтора года после смерти Феликса она не была такой ужасной, какой он описал ее в своем письме. Может быть, не идеальная жена, но, безусловно, все еще хорошая мать.

Ее взгляд переместился с бабочки обратно на рисунок Эви. Пятая фигура стояла на некотором расстоянии от остальных. Женщина. Горничная? Кухарка? Мириэль присмотрелась к ней повнимательнее. Та держала что-то похожее на бокал для коктейля. Ее короткая прическа гораздо больше соответствовала осветленному перекисью бобу Мириэль, чем длинным темным волосам женщины, державшей Хелен.

Улыбка сползла с ее лица, и она нахмурилась.

Мириэль перепутала себя с няней. На рисунке именно она оказалась обособленной фигурой.

Сторож Дойл крикнул со ступенек тюрьмы, что прогулка закончилась. Мириэль проигнорировала его. Птичье пение, которое всего несколько мгновений назад звучало так мило, теперь царапало ей уши. С глазами полными слез она сунула письмо обратно в конверт, затем аккуратно сложила рисунок и убрала все это в карман.

Глава 12

Мириэль лежала в постели, подбрасывая смятое письмо Чарли вверх и ловя его, как бейсбольный мяч. Бледный свет проникал через крошечное окошко, небо заволокли серые облака. Возможно, уже полдень. Или уже близится вечер. Она не знала, и ей было все равно.

Она потеряла счет тому, как долго сидит в этой темной комнате. Письмо Чарли пришло через три недели после ее тюремного заключения, но сколько дней прошло с тех пор? Два дня? Неделя? Она подбросила комок бумаги вверх, смахнув его, когда он начал падать.

Однако промахнулась, и комок угодил ей в нос.

Это не было больно. Казалось, больше ничего не болело. Ни ее сломанная рука. Ни ее напряженная спина. Ни ее когда-то раскалывающаяся голова. Болело все внутри, словно кто-то вывернул ее наизнанку и протер губкой для мытья посуды.

Письмо покатилось и остановилось рядом на бугристом матрасе.