Вторая жизнь Мириэль Уэст

Она подняла его и сложила обратно в прямоугольник, прижав к твердой поверхности гипса, чтобы разгладить морщины. Бумага теперь истончилась оттого, что ее столько раз скатывали и распрямляли. Чернила тоже были размазаны. Но это не имело значения. Она запомнила почти каждую строчку. Размытые буквы были всего лишь метки, путь, по которому нужно было следовать взглядом, пока голос Чарли звучал в ее голове, будто это вовсе не письмо, а запись на фонографе. Иногда его голос звучал жалобно. Иногда зло. Но слова никогда не менялись.

Он не мог простить ей смерть Феликса. И как она может осуждать его? То была ее вина. Но остальные обвинения, которые он так бесчувственно обрушил на нее – эгоистичная, равнодушная, несостоятельная, – она не могла принять.

Ее рука снова сжала лист бумаги, скомкав ее. Ему следовало сказать все это раньше, когда у нее была возможность отреагировать. Трус.

Она подбросила бумажный шарик так высоко, что он ударился о потолок. Посыпались осколки пожелтевшей штукатурки. На этот раз она поймала его и подбросила обратно в воздух как раз в тот момент, когда открылась входная дверь тюрьмы.

Мириэль хорошо знала лязг ее петель. Письмо Чарли упало на кровать и скатилось на пол. Она не потрудилась забрать его.

Может быть, уже время ужинать? Ее обед стоял нетронутым на маленьком столике у стены. Единственное, что она взяла с подноса, были капсулы чаульмугры. Те, которые она бросила в угол в надежде отравить своего сокамерника. Но у мыши, похоже, было больше здравого смысла, чем у здешних пациентов, потому что она не притронулась ни к одной таблетке.

По половицам послышались отрывистые шаги, и грубоватый голос спросил:

– В какой камере сидит беглец?

Мириэль услышала скрип ножек стула, когда сторож Дойл поднялся со своего места. Он кашлянул и прочистил горло.

– А-а, э-э, доктор Росс. Добрый день.

Никакого ответа от доктора.

Сторож снова откашлялся.

– Ах, точно. Беглец. Третья камера.

Мириэль встала. Ее когда-то коротко подстриженные волосы отросли до непослушной длины и беспорядочно свисали вокруг лица.

С рукой, закованной в гипс, она едва ли могла вымыть их шампунем, не говоря уже о том, чтобы завить или уложить. Ее челка – слишком короткая, чтобы можно было заправить за уши – запуталась в ресницах. Даже будучи в самом мрачном настроении в Калифорнии, она бы никогда не позволила себе выйти из дома или встретиться с незнакомцем в таком жалком виде. Теперь она даже не потрудилась открыть свою пудреницу.