Доживем до понедельника. Ключ без права передачи

Но зачем так скулами играть?

В глаза он не смотрит, юмористического ее тона не принимает:

– Меня это не спросят нигде… Ни в каких программах этого нет, значит – неправильно!

– Что неправильно?

– Все! Лишнее это, только голову забивать…

Класс настороженно слушает этот диалог, хотя Марина Максимовна говорит тихо, с одним только Сашей:

– А вот у поэта Светлова была другая позиция. Он сказал: «Я легко обойдусь без необходимого, но я не могу без лишнего».

Майданов гнул свое:

– Это его дело.

– Да что вы с ним разговариваете, Марина Максимовна? – не выдержала Юля Баюшкина. – Гоните его!

Юля была в этом деле не только сторонним наблюдателем, как могло показаться.

– Гоните меня! – как эхо, отозвался Майданов и пошел на выход. Скомканным бумагам придал вид букета и положил на учительский стол.

В тишине за Майдановым вышел Алеша Смородин. Там, в коридоре, перехватил его руку у локтя и сказал:

– Сделай мне одолжение: забери свой мусор и извинись.

Майданов на секунду оторопел от ледяной корректности этих слов, потом сказал: «Еще чего!» – и, вырываясь, мазанул Алешу рукавом по лицу, по очкам. Очки упали, брызнуло стекло.

– Извиниться, говоришь? Я извиняюсь! – сказал Майданов Смородину, у которого сразу сделалось беспомощное и напряженное лицо. – Не будешь лезть под горячую руку…

Тут кто-то запихнул ему за шиворот его бумажный букет.

– Все, Майданов. Ко мне – не подходи.

Да, она имела власть над майдановским существованием – он ссутулился и потух.

* * *

Назаров шел по коридору с записной книжечкой. Дверь химического кабинета открылась: урока там не было, и Назарова окликнула Эмма Павловна, химичка:

– Кирилл Алексеич!

– Да?

– Вы ничего мне не скажете? Ни словечка? – Назарову показалось, что с ним кокетничают.

– Виноват, Эмма Павловна, но по одному уроку судить нельзя…

Эмма Павловна – молодая блондинка со сложной прической, завидным цветом лица и крупными клипсами. Она пошла рядом с Назаровым.

– Я понимаю… Я там кое-что скомкала… Трудно, знаете, когда на уроке сидит мужчина с таким пронзительным взором!

Он что-то промычал.

– Да еще класс тяжелый, развинченный.