Сочинения. Том 1. Эта странная жизнь. Искатели

Целуя Риту, он не мог не думать о том, что все это она будет сегодня же повторять с другим, с тем, кого она не любит, и эта мысль разъедала его радость, вытравляя самое ценное. Он ревновал – и это было его право, любовь мешала ему смириться, закрыть глаза, не замечать, как старались это делать другие.

На туалетном столике лежала сегодняшняя газета. Андрей вспомнил, как Рита по дороге сюда снова повторила ему, что подруга ее все еще в отъезде, и ему стало грустно оттого, что даже между собою они не могут обойтись без обмана.

– Рита, нам надо серьезно поговорить, – хмуро начал он.

– Сейча-ас? – нараспев сказала она.

– Да, да, именно сейчас, – твердо повторил он.

– Хорошо, только я погашу верхний свет. У меня глаза болят. – Она щелкнула выключателем, усадила Андрея на стул и обняла его.

– Рита, – сказал он, не видя ее, чувствуя только ее голые руки и горячее дыхание. – Рита, – говорил он торопясь, – давай поженимся. Уйди. Возьми дочь и уходи.

Она восхищенно прижалась к нему.

– Как ты можешь спрашивать об этом?.. «Уйди!» – повторила она с его интонацией.

Андрей высвободился:

– Нет, ты отвечай.

Она зажала ему рот рукой, села на колени:

– Слушай, брось мучить себя. Не надо… Подари мне этот вечер.

Он отвел ее руку. Рита сразу стала серьезной.

– Я подумаю, Андрей. Я обещаю тебе… Все это очень сложно. Но ты – милый, какой же ты хороший у меня! – Она приблизила к нему свое похорошевшее лицо.

Он не мог сладить со своими руками, они тянулись к ней, не повинуясь ему, как все его тело.

Воспоминания об этом вечере всякий раз возбуждали в нем ярость. Он с беспощадной ясностью увидел все. Высокая, скрипучая, чужая кровать. Матрац какой-то вздутый. Андрей лежал у стенки, касаясь холодного гранитолевого коврика, разукрашенного пестрой безвкусной мазней: длинноногий аист, выпучив глаза, упирался тонким красным клювом в живот Андрею.

Осторожно выпростав руку, Рита посмотрела на часики. Она думала, что Андрей задремал, лицо ее было озабоченно-деловитым. Часы на золотой браслетке показывали половину двенадцатого.

Незнакомое ее лицо и торопливое прощание помнились больше всего, заслонив радость, благодарность Андрея, все чудесное, что было.