Золотая чаша

– И ты еще называешь меня безнравственным?

Тут уж миссис Ассингем на мгновение растерялась.

– Могу назвать тебя глупым, если угодно. Но, знаешь ли, глупость, доведенная до определенного предела, это и есть безнравственность. Ведь что такое нравственность, если не высочайший интеллект? – Этого он не умел ей сказать, и она закончила весьма решительно: – Кроме того, даже в самом худшем случае, все это так увлекательно!

– О, ну, если дело только в этом…

Подразумевалось, что в таком случае у них найдется общая почва; но она не поддалась и на эту провокацию.

– Ах, – проговорила миссис Ассингем, уже стоя на пороге, – для меня это слово значит совсем не то же самое, что для тебя. Спокойной ночи!

И она погасила электрический свет. В ответ полковник как-то странно, отрывисто простонал, почти можно сказать – хмыкнул. По-видимому, это слово для него действительно что-то значило.

5

– А теперь я должна тебе кое-что сказать, потому что я хочу быть абсолютно честной.

 – Так, несколько зловеще, начала разговор Шарлотта, когда они оказались в Гайд-парке. – Я не желаю притворяться и не могу притворяться ни минутой дольше. Можешь думать обо мне, что хочешь, мне все равно. Я знала, что так и будет, и теперь вижу, насколько мне это безразлично. Я для этого приехала. На самом деле – только для этого. Для этого, – повторила она.

От ее тона князь остановился на полном ходу.

– Для «этого»? – Он говорил так, словно не очень ясно представлял, о чем идет речь, и, во всяком случае, не придавал этому большого значения.

Но она-то была намерена придать этому как можно больше значения.

– Чтобы провести один час наедине с тобой.

Ночью шел сильный дождь, и хотя мостовая уже просохла благодаря все очищающему ветерку, августовское утро было прохладное и пасмурное, с нависшими тучами и посвежевшим воздухом. Многолиственная зелень парка стала как будто еще гуще, от земли поднимался запах здоровой поливки, смывшей пыль и разные менее приятные ароматы.

Едва они вошли в парк, Шарлотта огляделась вокруг, словно здоровалась со всем окружающим, как со старым знакомцем: даже здесь, в самом сердце Лондона, день стоял типично английский, благоуханный, умытый дождем. Как будто он ее ждал, как будто она его знала, узнавала, любила его, как будто отчасти ради него вернулась сюда.