Любовник леди Чаттерли

У нас, например, связь, как у разномастных шестеренок, только сцепляемся мы своими воззрениями. А в остальном нас мало что связывает. Стоит разъять шестеренки, и мы уже порознь, говорим друг о друге гадости – так заведено у интеллигентов во всем мире. Впрочем, черт с ними, речь не обо всех, а о нас. А зачастую злоба друг к другу у нас не на языке, а в душе, и вот мы ее прячем, прикрываем лживой любезностью. Удивительно! Жизнь мыслителей цветет прекрасным цветом, а корнями-то уходит в злобу, в бездонную, чудовищную злобу.

И так испокон веков! Вспомните Сократа, его ученика Платона и сравните со всем окружением. Сколько в них злобы, как рады они растерзать кого-либо, например, Протагора, если мне не изменяет память. Или взять Алкивиада и всех мелких шавок-учеников. Как упоенно травят они учителей! Поневоле обратишь взгляд на Будду, смиренно сидящего под священным деревом, или на Христа: в его притчах ученикам столько любви, покоя и никакой мишурной зауми. Нет, что-то в корне неверно в том, как живет и развивается мысль. Ее питают злоба и зависть, зависть и злоба! Дерево по плодам узнаешь.

– По-моему, не столь уж мы и злобны, – возразил Клиффорд.

– Дорогой мой, прислушайся, как мы друг с другом говорим. Я, пожалуй, хуже всех. Да я предпочту самую горькую пилюлю конфете, в которой сокрыт яд. И когда я завожу, какой Клиффорд славный малый, тут его впору пожалеть. Ради Бога, не жалейте меня, говорите самое мерзкое, тогда я по крайней мере пойму, что вам на меня не наплевать. А начнете льстить – все, значит, со мной покончено.

– А мне кажется, мы друг к другу питаем искреннюю приязнь, – заметил Хаммонд.

– И все же нам надо… да чего там, мы и в глаза друг другу всякие пакости говорим. А за глаза – и подавно! Я, пожалуй, больше всех!

– Ты, по-моему, путаешь размышление с критикой. Согласен, Сократ положил блистательное начало критическому направлению. Но ведь он не только в этом преуспел, – важно произнес Чарлз Мей.

Сколько тщеславия и напыщенности прятали закадычные друзья под личиной скромности! Каждое слово рассчитано на публику и вместе с тем сколь смиренно!

Дьюкс не стал спорить относительно Сократа, а Хаммонд заметил:

– Совершенно верно, критика и познание далеко не одно и то же.

– Далеко не одно и то же, – эхом откликнулся Берри – молодой, застенчивый и смуглолицый. Он приехал на два дня повидать Дьюкса.

Присутствующие изумленно воззрились на него, как на Валаамову ослицу. Дьюкс рассмеялся.