Мой полицейский

Когда я повернулась, чтобы вернуться в дом, он снова положил руку мне на бедро, наклонился ко мне и позволил своим губам коснуться моей щеки.

– Хорошо, – сказал он, – милая Марион.

И он вошел в дом, оставив меня стоять во мраке, а мои пальцы касались места, где остался влажный поцелуй.

* * *

Этим утром был прогресс, я уверена в этом. Впервые за несколько недель ты произнес слово, которое я поняла.

Я мыла твое тело, что делаю каждую субботу и воскресенье утром, когда Памела не навещает тебя. Она предложила присылать кого-нибудь еще по выходным, но я отказалась, сказав, что справлюсь сама.

Как всегда, я использовала самую мягкую фланель и лучшее мыло, не нечто белое дешевое от Co-op, а прозрачный кусок янтарного цвета, который пахнет ванилью и оставляет сливочную пену на старой миске для мытья посуды, которую я использую для ванны. В поцарапанном пластиковом фартуке, который я носила на уроках рисования в церкви Святого Луки, я оттянула простыни до талии, сняла с тебя пижамную куртку (ты, должно быть, один из немногих мужчин в мире, которые носят синюю полосатую пижамную куртку, с воротником, нагрудным карманом и завитками на манжетах) и извинилась за то, что будет дальше.

Я не отведу глаз ни в нужный, ни в любой другой момент. Я не отведу глаз. Уже нет. Но ты никогда не смотришь на меня, когда я стягиваю с тебя пижамные штаны. Оставив простынь над твоей нижней половиной, как только я снимаю одежду с твоих ног (это немного похоже на фокус, я роюсь под простыней и – вуаля! – достаю пижамные штаны), моя рука, сжимая фланель, обтирает твои нечистые места.

Я говорю не останавливаясь: о сегодняшней серости моря, неопрятности сада, о том, что мы с Томом смотрели по телевизору накануне вечером, – и простыня становится влажной, твои глаза сужаются, и лицо мрачнеет. Но я не расстраиваюсь. Меня не огорчает ни твой вид, ни ощущение от твоей теплой обвисшей мошонки, ни соленый запах, исходящий от сморщенной плоти твоих подмышек. Меня все это утешает, Патрик. Меня утешает тот факт, что я с радостью ухаживаю за тобой, что ты позволяешь мне делать это с минимумом суеты, что я могу вымыть каждую часть тебя, протереть все это моими фланельками от Marks and Spenser, а затем слить мутную воду в канализацию.

Я могу сделать все это без дрожи в руках, без учащения сердцебиения, без того, чтобы моя челюсть захлопнулась с такой яростью, будто она никогда больше не откроется.

Это тоже прогресс.

И сегодня утром я была вознаграждена.