Тихий Дон. Том 2

Только в полночь пришли к общему решению: казакам ехать в отступ, а бабам оставаться караулить дом и хозяйство.

Задолго до света Ильинична затопила печь и к утру уже выпекла хлеб и насушила две сумы сухарей. Старик, позавтракав при огне, с рассветом пошел убирать скотину, готовить к отъезду сани. Он долго стоял в амбаре, сунув руку в набитый пшеницейгарновкой закром, процеживая сквозь пальцы ядреное зерно. Вышел, будто от покойника: сняв шапку, тихо притворив за собой желтую дверь…

Он еще возился под навесом сарая, меняя на санях кошелку, когда на проулке показался Аникушка, гнавший на водопой корову.

Поздоровались.

– Собрался в отступ, Аникей?

– Мне собраться, как голому подпоясаться. Мое – во мне, а чужое будет при мне!

– Нового что слышно?

– Новостей много, Прокофич!

– А что? – встревожился Пантелей Прокофьевич, воткнув в ручицу саней топор.

– Красные что не видно[3 - Что не видно – вот-вот, очень скоро.] будут. Подходят к Вёшкам. Человек видал с Большого Громка, рассказывал, будто нехорошо идут.

Режут людей… У них жиды да китайцы, загреби их в пыль! Мало мы их, чертей косоглазых, побили!

– Режут?!

– Ну а то нюхают! А тут чигуня[4 - Чига, чигуня – насмешливое прозвище верхнедонских казаков.] проклятая! – Аникушка заматерился и пошел мимо плетня, на ходу договаривая: – Задонские бабы дымки наварили, по?ют их, чтоб лиха им не делали, а они напьются, другой хутор займут и шебаршат.

Старик установил кошелку, обошел все сараи, оглядывая каждый стоянок и плетень, поставленный его руками.

А потом взял вахли[5 - Вахли – сетка, в которой носят сено.], захромал на гумно надергать на дорогу сена. Он вытащил из прикладка железный крюк и, все еще не почувствовав неотвратимости отъезда, стал дергать сено похуже, с бурьяном (доброе он всегда приберегал к весенней пахоте), но одумался и, досадуя на себя, перешел к другому стогу. До его сознания как-то не дошло, что вот через несколько часов он покинет баз и хутор и поедет куда-то на юг и, может быть, даже не вернется. Он надергал сена и снова, по-старому, потянулся к граблям, чтобы подгресть, но, отдернув руку, как от горячего, вытирая вспотевший под треухом лоб, вслух сказал:

– Да на что ж мне его беречь-то теперь? Все одно ить помечут коням под ноги, потравют зазря али сожгут.

Хряпнув об колено грабельник, он заскрипел зубами, понес вахли с сеном, старчески шаркая ногами, сгорбясь и постарев спиной.