Ссудный день

Мордатый кастинг-директор кинулся к Пайперу с улыбкой от уха до уха и хлопнул его лапищей по спине.

– Ну вы даете! Ваше про «создать себя» – просто блеск! – Он сунул Пайперу распечатку. – Пока не уходите. Вот это еще прочитайте на камеру, будьте добры!

Пайпер взял из его шершавой, покрытой шрамами клешни квадрат белого картона, на котором значилась единственная фраза. Вернув карточку, Пайпер поднял суровый взгляд на объектив и провозгласил:

– Не пытайтесь его найти. Списка не существует.

– Дальше! – потребовал кастинг-директор.

Пайпер прочел следующую карточку:

– Улыбка – лучший бронежилет.

Периферийным зрением он видел, что вокруг суетится фотограф.

Голос кастинг-директора:

– Дальше! Снимаем!

Сузив глаза, Пайпер глубокомысленно изрек:

– Великое бесконечно сражается, утверждая себя в наших глазах.

Он делал все возможное – учитывая, что работать приходилось вообще без контекста.

– Мира и стабильности требуют те, кто уже прибрал к рукам всю власть.

Его заставили много раз повторить подобные ура-патриотические слоганы, так что он выучил их наизусть и декламировал без бумажки.

Когда слоганы кончились, Пайперу вручили большую иссиня-черную книгу, по формату напоминающую глянцевый художественный альбом. Только на обложке не было никаких иллюстраций, а значилось лишь название золотыми буквами: «Ссудный день». Автор – Толботт Рейнольдс. Его персонаж. Фотограф заснял Пайпера с раскрытой книгой со всех возможных ракурсов.

Никто уже не аплодировал, но Пайпер чувствовал от съемочной группы глубокое, молчаливое одобрение.

Напоследок кастинг-директор попросил его прочесть фрагмент с первой страницы.

Пайпер открыл ее. Сверху крупным шрифтом было напечатано:

«Декларация взаимозависимости».

* * *

Никто не протестует. По-хорошему Национальной аллее от Капитолия до монумента Вашингтона полагается быть забитой народом. Многомиллионные орды антивоенных демонстрантов должны тесной кучей топтаться на месте, размахивая плакатами и скандируя лозунги.

Телефонам в кабинете сенатора Холбрука Дэниэлса на пятом этаже третьего офисного здания Сената следовало бы непрерывно разрываться.

Телефоны молчали. Персонал ожидал волны гневных писем – ни одно не упало в электронный ящик.

Нет, под окнами у сенатора Дэниэлса не было никакого движения – кроме разве что небольшой группы строительных рабочих, роющих какой-то котлован. Шириной он был примерно с олимпийский бассейн и длиной с два бассейна.