Таинственный сад; Маленький лорд Фаунтлерой; Маленькая принцесса

– Если бы им хотелось, чтобы я умерла, – сказала она, – я бы этого не сделала… Кому это хочется, чтоб ты умер?

– Слугам… и, конечно, доктору Крэвену, потому что он тогда получил бы Миссельтуэйт и был бы богат, а не беден. Он не смеет сказать этого, но у него всегда довольный вид, когда мне хуже… А когда у меня был тиф, он потолстел… И я думаю, что даже моему отцу этого хочется…

– А я этого не думаю, – упрямо сказала Мери.

Колин обернулся и снова посмотрел на нее.

– Ты не думаешь? – сказал он.

Он откинулся на подушки и притих, точно думая о чем-то.

Наступило продолжительное молчание. Быть может, оба они думали о таких странных вещах, о которых обыкновенно дети не думают.

– Мне очень нравится важный доктор из Лондона, потому что он приказал снять с тебя эту железную штуку, – сказала наконец Мери. – Он тоже сказал, что ты скоро умрешь?

– Нет.

– Что же он сказал?

– Он не шептал, – ответил Колин, – может быть, он знал, что я терпеть не могу шепота. Я сам слышал, как он громко сказал: «Мальчик мог бы жить, если б только твердо решил сделать это.

Надо возбудить в нем охоту». И он сказал это, как будто он сердился.

– Я тебе скажу, кто мог бы, пожалуй, придать тебе охоты, – сказала Мери, точно размышляя вслух. – Это Джон. Он всегда говорит о чем-нибудь живом. Он никогда не говорят про мертвое или про больное… Он всегда смотрит вверх, в небо, как летают птицы, или вниз, на землю, как растет что-нибудь… У него такие круглые голубые глаза, всегда широко раскрытые, потому что он всегда глядит на все вокруг.

И смеется он так громко своим большим ртом… А щеки у него красные… точно вишни.

Она придвинула свой табурет поближе к софе, и выражение ее лица совершенно изменилось, когда она стала вспоминать о широко раскрытых глазах и большом рте.

– Вот что, – сказала она, – не будем говорить о смерти, я этого не люблю. Будем говорить о живом. Будем говорить о Диконе, а потом будем смотреть твои картинки.

Она не могла сказать ничего лучшего. Говорить о Диконе – значило говорить о степи, коттедже, в котором четырнадцать человек жили на шестнадцать шиллингов в неделю, о детях, которые толстели от степной травы, точно дикие пони.

Это значило говорить о матери Дикона, о прыгалке, которую она прислала, о степи, над которой сияло солнце, о бледно-зеленых остриях, которые выглядывают из черной земли. А во всем этом было так много «живого», что Мери говорила больше, чем когда-либо прежде, а Колин и говорил, и слушал, как никогда прежде.