Госпожа отеля «Ритц»

Никакого благоразумия!

Но американцы платили ему жалованье, поэтому он постарался придать своему лицу приветливое выражение.

Париж – его Париж – был наводнен этими шумными пришельцами. Конечно, это случилось из-за Великой войны. Самоуверенные американские солдаты, которые хвастались, что спасли положение, – хотя они прибыли в сумерках, а не на рассвете, – захотели получше рассмотреть веселый Пари, соблазнивший их перед отъездом. Поэтому они возвращались толпами, привозя своих женщин. Они захватили кафе, где заказывали кофе к еде (абсурд!), пили абсент, пока не ослепли.

И разговаривали, постоянно разговаривали, даже с незнакомыми людьми.

– Привет, – сказал один из них молодому человеку вчера, когда тот сел рядом в небольшом кафе. – Меня зовут Бад. А тебя как?

Молодой человек, естественно, не ответил. Какое этому американцу дело? Он никогда не поймет стремления этой нации всюду объявлять о своем присутствии. Почему это должно кого-то волновать?

Больше всего на свете парижане хотели, чтобы их оставили в покое.

Оставили наедине с их горем, позволили спокойно оплакать погибших и пропавших без вести. Особенно их раздражали молодые американцы, потому что в 1923 году во Франции осталось ничтожно мало мужчин моложе шестидесяти.

Но американцам было все равно. Они улыбались широкими белозубыми улыбками, размахивали огромными ручищами, полными франков, и не переставали восхищаться тем, как все дешево. По сути, они говорили: мы вам не союзники – мы лучше вас!

Молодой человек – его звали Клод Аузелло – подавил гнев и отвращение, потому что вся его жизнь зависела от этих ликующих иностранцев, которые продолжали сходить с лодок в Кале и плыть по Сене в Париж, как мусор.

– Могу я вам помочь? – Он подошел к шумной американке, которая махала ему через вестибюль.

– Да, спасибо, мистер…

– Аузелло. Месье Аузелло. Я здесь, чтобы исполнить все ваши пожелания. – Отступив на шаг, он прикоснулся к медной табличке на пиджаке, подтверждавшей его высокое положение в отеле «Кларидж», – помощник управляющего.

– Ну разве он не лапочка? – Она захлопала ресницами, эта нахальная женщина. Опытным взглядом Клод определил, что ей уже за тридцать. На самом деле, ей было под сорок. Пудра осела в морщинках лица, а помада на кукольно-пухлых губах была слишком красной. Она была блондинкой – натуральной, как показалось Клоду. Высокая, широкоплечая, вся в мехах и драгоценностях, она напоминала облезлую рождественскую елку.

– О, Перл, ты была права.