Шесть часов утра

Лужи скрыли огромные ямы в асфальте, а неасфальтированный кусок улицы у морга превратился в непролазную грязь. Часов в десять утра там буксовала «буханка» с новопреставленным пациентом реанимации. Немногочисленные родственники покойного толкали «буханку». Та выла, брызгала во все стороны грязью и увозить бренные останки пациента не соглашалась.

В конце концов машину раскачали так сильно, что покойный вывалился из носилок и начал перекатываться внутри, глухо стукаясь черепом о стенки. Видимо, и ему надоела эта канитель, и он бросился помогать.

Родственники ругались, водитель ругался, санитары из морга ругались, только покойный был тих и задумчив. А чего кричать? Погода же.

Мы с Виталиком сидим на огромном подоконнике в коридоре и смотрим в окно. С утра в приемное идет поток плановых пациентов. Идут они на своих ногах – наша санитарская помощь не требуется. Тетя Валя выдаст свежим обитателям палат потрепанные больничные лохмотья и проводит в отделения.

Мы сидим, нам скучно. Сигареты давно кончились.

Надписи на подоконниках изучены с дотошностью исследователей Розеттского камня. Пейзаж за окном тоже изучен. Пейзаж, кстати, неплохой. Если не обращать внимание на крышу КВД и мокрые стены морга, то из-за забора видишь кресты и белые башни Софийского собора. На фоне сумрачного неба – потрясающее зрелище. Но когда пялишься в окно с семи до десяти утра без перерыва, то любое самое потрясающее зрелище приедается.

Сидим, молчим.

Рабочие внизу, у фундамента отделения, выкопали огромную яму.

Яма за ночь до половины заполнилась дождевой водой, и теперь рабочие, матерясь, копаются там по пояс в грязи.

«Тюк, – доносится откуда-то снизу. – Тюк».

– Долбают, – оживился Виталик. – Опять сантехника полетела.

«Тюк», – поддерживает его кто-то из рабочих.

– Фиг они продолбают, – хихикает Виталик. – Стены дореволюционные. Там среди раствора цельные камни попадаются. Тут без динамита не подходи.

«Тюк, тюк, БУМ!» – равномерное тюканье железного лома прерывается глухим стуком и громкими матюками.

Через пару минут в отделение заходят трое измазанных грязью молодца в одинаковых робах. Один из них держит на весу окровавленную руку.

– Сестричка, меня бы перевязать.

«Сестричка», а точнее санитарка тетя Валя, три года на пенсии, сто двадцать кило, один краше другого. Смотрит на пострадавшего свысока.

– Дотюкались?

– Ага, – кротко отвечают рабочие.

– Ну сейчас позову девок, перевяжут.