Шесть часов утра

– Меряются, у кого травмы больше, – хихикает тетя Валя. – Ну чисто дети.

Через некоторое время травматологи утаскивают механизатора в перевязочную. Колдуют там, накладывая гипс. Пока возятся, сантехник исчезает. Появляется он через двадцать минут с подозрительно оттопыренным карманом. Садится на скамейку рядом с отделением. Ждет.

Мы с Виталиком выносим загипсованного механизатора. Сантехник встречает его, как старого друга. Механизатор приподнимается на носилках, торжественно машет рукой. Мы с Виталиком материмся.

Из-за изменения центра тяжести мы едва не опрокидываем пациента на пол.

Пока врачи оформляют бумажки, сантехник дежурит рядом с носилками новоприобретенного друга. Пару раз оттуда доносится подозрительное бульканье, но медики этого не замечают. Когда мы с Виталиком поднимаем механизатора в палату, тот уже пробует петь.

– Это что тут такое?! – возмущается завтравматологии Иван Михайлович. – Когда пациент успел?

Долго ли умеючи? Сантехник торопливо прячет опустевшую бутылку в рукав и ретируется под защиту выкопанной на улицы ямы.

Иван Михайлович ругается, угрожает механизатору досрочной выпиской. Тот лежит и блаженно улыбается.

Ну куда мы его выпишем? Перелом же. Травматолог тоже это понимает и ругается больше для порядка.

Относим механизатора в палату, устраиваем на койке. Дальше над ним будут колдовать медсестрички отделения. Виталик успевает походя потискать одну из них – самую, на его взгляд, симпатичную. Получает в ответ игривый, скорее ласковый шлепок по затылку.

И мы снова спускаемся к подоконнику.

Дождь за окном прекратился, зато идет плотный, густой снег. Он падает огромными хлопьями, но на земле сразу же тает.

– Пакость какая, – ежится Виталик.

Ему сегодня еще на вторую работу, на ночную смену в цех пивзавода. А мне – домой, учить «сестринское дело». В среду экзамен, а я даже учебник не открывал.

Смеркается. Виталик снова исчезает, договаривается, чтоб нас с ним подкинули до остановки на попутной «буханке». Тетя Валя, ворча, топает вниз по лестнице, тащит в ведре остатки больничного ужина.

У нее в частном секторе сараюшка с поросенком. Не пропадать же добру. Искренне удивляюсь здоровью и силе пенсионерки, которая таскает через несколько улиц почти полное ведро объедков.

Скрипит тормозами скорая.

– Паша, ты где?! Идем скорее.

Торопливо скидываю халат, бегу вниз. На прощание оглядываюсь назад, на горящие окна больницы. На третьем этаже виднеется смутный силуэт.