Поэмы 1918-1947. Жалобная песнь Супермена

Сознанье – словно под водой

глубокой, в дымке изумрудной;

нам снится праздник многолюдный,

туманный, бурно-молодой,

и знаем мы, что это ложный

короткий сон и что во сне

все, все дозволено; что можно

не думать о грядущем дне;

законами людскими, честью,

обычаем – пренебрегать;

врага со смехом настигать,

роскошной упиваться местью;

грозить безумно Божеству,

храм в бездну сталкивать со ската;

овладевать невестой брата,

недостижимой наяву…

xx

И ту свободу без запрета,

ту силу – каждый ощутил,

когда невинного поэта

напев дразнящий опустил

свои блистательные крылья

на город жалобной тоски,

предчувствий траурных, бессилья…

xxi

Придворные – все старики

с атласно-белыми бровями, —

шурша, как совы, подошли

к царю с дрожащими словами:

«Царь, всюду ропот.

вчера солдаты синагогу.

На неотплывшем корабле

восстанье. Знойную тревогу

разносит ветер по земле.

Чернь беспокойна. Слуги наши,

не отворачивая глаз,

глядят с усмешкою на нас,

а по ночам воруют чаши —

награды царские.

на перекрестках собираясь,

шумит, и, громко разгораясь,

напев кощунственный растет!»

xxii

«Оставьте… – молвил царь устало. —

Смиренье, бунт – не все ль равно,

когда нам времени так мало

служить иль властвовать дано?»

Переглянулись, замолчали, —

и царь, как прежде, зашагал —

тень жалкая в зеркальной дали

холодных, золотистых зал.

И в тот же вечер, в пышной спальне,

таясь, печален и один,

глухие песни, ропот дальний,

услышал старый властелин.

И полый жемчуг с горьким ядом

прижал он к языку, поник,

обняв пунцовый стул… и рядом,

в высоком зеркале, двойник,

с лицом безумным, перегнувшись,

сполз на ковер, и в полутьме

сверкнули кольца, содрогнувшись

на зашуршавшей бахроме

блестящей шелковой подушки,

да скрипнул пол средь тишины…

xxiii

Меж тем округлый край луны

уж выступал из-за опушки

далекой рощи.

бледнел. По лестнице змеиной

всходил на башню звездочет…

Воображаемой картиной

он был томим, и тяжело

дышал, и вспоминал уныло,

что двадцать семь ночей прошло

с тех пор, как страшное светило

в последний раз он наблюдал

и смысл его предугадал.

xxiv

Скитаться по небу ночному,

по голубому, ледяному —

без ног, без рук, но с головой

чудовищной, стеклянно-белой, —

давно уж бесу надоело.