Метро 2033: Они не те, кем кажутся

Словно она знала, что это самое не пойми что может произойти с вероятностью, отличной от нулевой. И что карабин в этом случае окажется ultimo ratio regum – «последним доводом королей».

Бейсболка, до этого никак не реагировавшая на окружающий мир, юркнула между старшими. Посмотрела на обоих по очереди, кивнула сама себе. В руках у нее откуда-то взялся нож – почти настоящая наваха. Лезвие складника щелкнуло, поцеловало противоположную ладонь, жадно втянуло выступившую багровую влагу. Зрелище не для слабонервных – впрочем, откуда им взяться в туннеле? А вот тьмы – да, тьмы оказалось изрядно.

И когда она сгустилась, когда стало нечем дышать, когда дробь капель и скрежет бетона стали невыносимы – человек с копьем ударил в пол.

* * *

В сторону Мужества сегодня дежурили Эйнштейн и Цыпа. Последний, конечно, попытался возбухнуть: мол, какой смысл сидеть на КПП и пялиться на рельсы, если за последние девятнадцать лет ни с той, ни с другой стороны никто не пришел – и не придет, потому что, мать-мать-мать, некому ходить-то, вот ведь сюрприз какой.

Но бухтел он больше по привычке: не умел приниматься за дело, не поворчав для порядка. Эйнштейн же молча пожал плечами, взял полагающуюся дежурным снарягу и первым потопал в туннель.

В быту, кстати, почти никто и не говорил «в сторону Мужества»: «на Размыв», «на Пробку» – и махали рукой по направлению. В сторону Выборгской тоже махали: это было «на Завал». Но дежурные подчинялись грозному и ритмичному документу под именем «Штатное расписание», а у расписания был свой язык.

Курить на посту не возбранялось. Главным было не светить угольком поверх бруствера, а на табачный дух, поразмыслив, махнули рукой: все равно с платформы тянуло, так какая разница, больше или меньше? Поэтому сейчас Цыпа занимался любимым делом – потрошил старые бычки в жестяную банку и аккуратно набивал этой адской смесью где-то откопанную трубку.

Когда подобное увидел Павел Первый, обитатели станции получили редкий шанс наблюдать на лице начальства искреннее недоумение.

Последовала долгая лекция о правильных трубочных табаках, плотности набивки и о каноничном раскуривании. Впрочем, с табаками было туго. Как и со всем остальным, поэтому уже через неделю за тем же занятием был с поличным пойман Павел Второй. Первый махнул рукой, произнес короткую, но прочувствованную речь об извращенцах – и практику подхватили все остальные.

Эйнштейн не употреблял. Он покосился на товарища недовольным карим глазом, хмыкнул и снова уставился в туннель.