Татарская пустыня. Загадка старого леса (сборник)

В свете фонарей и факелов на синевато-фиолетовом дне двора он видел огромных и гордых солдат, обнаживших штыки. На фоне белого снега черные неподвижные шеренги казались выкованными из железа.

Они были прекрасны. Солдаты стояли, словно каменные изваяния, а тут еще запела труба, и голос ее, распространяясь в воздухе – такой живой, серебристый, – проникал в самое сердце.

– Все вы постепенно отсюда уедете, – бормотал в полумраке Ровина, – в конце концов останемся только мы, старики. В этом году…

Внизу, во дворе, играла труба – в этом чистом звуке голос человека и голос металла, сливаясь, трепетали от воинственного пыла.

А когда звуки смолкли, вокруг, даже в кабинете врача, еще продолжали витать какие-то неизъяснимые чары. Наступила такая тишина, что можно было различить скрип шагов по смерзшемуся снегу. Сам полковник спустился вниз – приветствовать караулы. И снова три необычайной красоты звука прорезали небо.

– Кто же из вас останется?.. – продолжал сетовать врач. – Лейтенант Ангустина, один он.

В этом году, я уверен, и Морелю предстоит отправиться в город на лечение. Держу пари, что и он заболеет.

– Морель? – переспросил Дрого просто для того, чтобы как-то поддержать беседу. – Морель заболеет? – Ничего, кроме этих последних слов, он не слышал.

– Да нет же, – сказал врач. – Это своего рода метафора. Даже сквозь закрытое окно были слышны шаги полковника по остекленевшему снегу. В сумерках примкнутые штыки казались множеством серебряных черточек. Из дальней дали донеслось эхо труб: очевидно, тот же звук, отраженный лабиринтом стен.

Врач помолчал, затем поднялся.

– Вот заключение, сейчас понесу полковнику на подпись. – С этими словами он сложил листок, сунул его в конверт, снял с вешалки шинель и меховую шапку.

– Вы со мной, лейтенант? Куда вы все смотрите?

Сменившиеся часовые сдали оружие и расходились в разные стороны. Их шаги на снегу, сливаясь, звучали глухо, но надо всем еще царила музыка фанфар. Потом – это было нечто невероятное – стены, уже окутанные темнотой, стали медленно подниматься к зениту, а от снеговой опушки на карнизах начали отделяться белые облачка, похожие на цапель, плывущих в межзвездном пространстве.

Перед мысленным взором Дрого мелькнула картинка из жизни родного города – бледное такое воспоминание: шумные улицы под дождем, гипсовые статуи, сырые казармы, жалкие колокола, усталые, изнуренные лица, бесконечно длинные вечера, прокопченные потолки.