Роддом. Сериал. Кадры 14–26

В шкафу в раздевалке этот ватман у меня бог знает сколько лет стоит. С тех пор как в ту самую кооперативную квартиру переехали с моей супругой, исполняющей обязанности всевышнего[11 - Жена Аркадия Петровича Святогорского – заведующая отделением инвалидов Отечественной войны (ИОВ) той же больницы. – См «Роддом. Сериал. Кадры 1—13».]. Так она две вещи ненавидит – мою сумку – про это вы все знаете. И вот этот плакат. Всё он ей мешал. Выкинь да выкинь! А я не смог. Матери уже нет. Выкинуть этот плакат – вроде как последнюю память о ней и о детстве уничтожить.

– Аркаша! Мы его на стену привесим, честь по чести. Не только в Великобритании, в конце концов, акушеркам образовываться! – рассмеялась Марго и поцеловала старого анестезиолога в колючую щёку. – Так что будешь иметь возможность каждую смену памятью о детстве любоваться!

– Ну всё, всё… Не то я растаю, поплыву, рассентиментальничаюсь. И это будет действительно смешно.

– Вот никак не мог даже сейчас обойтись без слов, да?! Без оборотиков и вечного своего цинизма!

– Не мог, Маргоша, не мог. Иначе бы заплакал. Ну или зарычал… Слушай, а у этого засранца Александра Вячеславовича действительно лихо получалось с Валей балакать. Реально способный молодой человек. И я уже почти уверен, что во всём. Ладно, пойду к себе, на пятый этаж. Если что – ни в коем случае не вызывайте! Я старый больной человек, мне нужен крепкий продолжительный сон. Желательно – медикаментозный.

Разумеется, что никто никому и никогда тут не желал спокойной ночи. Ни вслух, ни жестами. Врачи – самые суеверные люди на всём белом свете. Так что разошлись по рабочим местам молча.

Кадр семнадцатый

Крепкий продолжительный медикаментозный сон

В девять вечера около приёмного отделения припарковался милицейский «бобик». Два плотных дяденьки в серых форменных бушлатах выволокли из зарешёченной части машины еле стоящую на ногах тощенькую бабёнку и под руки затащили её в родильный дом.

– Принимайте обдолбанную девку, это по вашей части! – сказали плотные дяденьки стройненькой молоденькой акушерке, открывшей им двери, воткнули синюю вонючую бабёнку в стул, и быстренько испарились. Только колёса «бобика» по снегу скрипнули.

– Пшла на хуй! – изрекла «фея».

– Что вы себе…

– Пшла на хуй, я сказала! – повторило диво дивное, и голова её склонилась на плечо.

– Зинаида Тимофеевна! – крикнула растерявшаяся акушерка.