Дорога в никуда

Леони набрала шифр и, отворив шкаф, положила на полочку документ, подписанный Люсьенной Револю. Потом, захватив лампу, прошла по длинному коридору «на детскую половину».

В комнате младшего сына горел свет, и, по своему обыкновению, мать вошла, не постучавшись. Пьер читал в постели и, засыпая, не погасил лампу. Книга выскользнула из рук на одеяло. Пьер уснул в неудобной позе – полусидя и сильно запрокинув голову, как будто подставлял горло под нож. У изголовья на ночном столике лежали листочки бумаги, карандаш и раскрытая толстая тетрадь в красивом кожаном переплете.

Свет от низенькой лампы падал на исписанную страницу, и каждая буква в ровных, аккуратных строчках была старательно выведена изящным почерком: Пьер всегда тщательно переписывал свои стихи. Вооружившись лорнетом, Леони Костадо с досадой разбирала написанные слова – все они как будто были ясными, а смысла она не могла уловить.

Кибела смотрит на спящего Атиса и думает:

Спит Атис.

Боги, прочь, – вас смолкнуть заклинаю.

Исчезни, целый мир, – будить его не смей.

Пусть руки стройные, как пара спящих змей,

Раскинутся в тиши, земную плоть лаская, –

Подобен смерти сон, но жизнь в себе таит.

Страсть землю сотрясла. Спит юноша несмело, –

И сон его хранит счастливая Кибела[1 - Здесь и далее перевод стихов Н. И. Сидемон-Эристави.].

«Это еще что за чепуха? Что все это значит?» – сердито вопрошала себя Леони Костадо.

Но почему эти стихи вызывали в ней такое раздражение?

Пускай жужжанье мух баюкает тебя,

Пусть петушиный крик разбудит на рассвете.

Ты спишь, – не ведая, как стражду я, любя,

Как тяжко небо мне, как гнет деревья эти

Жестокой страсти вихрь, как слезы льют дожди,

Ты спишь, о Атис мой, и бед моих не знаешь.

Прекрасной Сангарис во сне ты обладаешь, –

Песок ее постель, и волны льнут к груди.

Мне не сравниться с ней. Мне чужда плоть земная.

Секут меня моря, приливами терзая.

Царица горькая, я не имею рук.

Хочу – и не могу обнять тебя, мой друг.

Я слишком велика. Мой облик дик и страшен,

Венец из трав морских медузами украшен.

Почему у Леони Костадо поднималась в груди глухая, бешеная злоба и постыдное желание схватить и разорвать на мелкие клочки красивую тетрадь, купленную поэтом в «Английском магазине»? Она сама не понимала причину этого.