Болван да Марья

– Показывай! – это Шуфутинский.

Я достал синий мешочек для образцов, вынул три, как мне казалось, прекрасных рубина и отдал мужику. Он, не глядя, передал тому, кто сидел за занавеской и где угадывался подвесной лабораторный столик. Его я не рассмотрел. Только помню очки в золотой оправе. Ещё один бык сзади меня, я его мельком видел, когда входил.

Мы свернули с площади направо, переехали Монастырку и покатили по проспекту Обуховской обороны. Слева между деревьев блестела Нева.

– Откуда? – это тот, что в очках.

Я назвал хребет.

– Понятно. Не пойдёт. Другие можешь не показывать. Там все такие.

Он передал камни Шуфутинскому, тот вернул мне. Я положил их обратно в мешочек.

– Остановись, – это Шуфутинский водиле.

Водила включил поворотник и почти сразу принял вправо и затормозил. Дверь открылась.

– Вылезай.

Я вышел из машины. Дверь закрылась, и «каравелла» уехала. Я стоял на углу Обуховской обороны и Слободской возле разливухи, куда мы ходили с Бомбеем и нашим начальником отдела.

Теперь здесь был салон красоты. Я зашёл за угол. Пивного ларька на месте тоже не нашлось. Мне срочно хотелось выпить. В соседнем доме оказался минимаркет. Я взял мерзавчик и апельсин, перешёл проспект и на берегу Невы выпил водку в пять долгих глотков. Когда открыли месторождение хромитов на плато, то рвали накладными снарядами по склону. Микроскопические трещины в каждом образце. Для коллекционеров пофиг, для ювелиров – прямой отказ. Возможно, это спасло мне жизнь.

А может, спасло то, что у меня подряд вдруг пошли сделки. После этого случая я решил, что на недвижке заработаю больше, и уже из этого Секина блудняка выписался. А Хусимыч, наоборот, вписался. Понятное дело, он знал многих, кто работал в полях по драгкамням. Там серьёзные дела по александриту могли начаться. Но не начались. И что за херня про бриллианты? Не было бриллиантов никаких. Был александрит. Терпеть не могу журналюг!

Марья жила в Германии и звонила редко. Мы сидели с Секой и Бомбеем у меня на Петроградке и решали, кто ей сообщит.

Хорошо бы, если б позвонила какая-нибудь Емельяна или та же Воднева. И вдруг звонок. Марья. Голос весёлый, звонкий, заграничный. Ну, такой обычный детский Марьин голос.

– Как дела, Беркутов?

– Привет, – говорю, – нормально.

– А мы пьём холодное просеко. Прямо из холодильника.

– Хорошо, – говорю. – Сухое?

– Брют. Привет тебе от моей любви!

– Спасибо, – говорю, – ему тоже.