Убей его, Джейн Остин!

Она разувается, бросает пустой пакет прямо на пол в прихожей и, слегка приволакивая ногу с больным коленом, уходит в комнату. Я растерянно остаюсь в коридоре и наблюдаю за тем, как мама подходит к своей кровати, стягивает куртку, не глядя, бросает ее на стул неопрятной серой кляксой, ложится на кровать – прямо так, в одежде, – и накрывается одеялом с головой. Я мнусь в нерешительности и нарастающей тревоге – что мне делать? И вдруг слышу ее приглушенный голос:

– Ты ела?

– Да, мамочка. Рожки и яичко, чай попила.

– Хорошо. Дай мне поспать пару часов, выключи свет, поиграй на кухне.

– Ты очень-очень устала, да? Больные вредные сегодня?

Мама откидывает одеяло и смотрит на меня в упор – злым немигающим взглядом. Затем прикрывает глаза ладонью, долго молчит, потирает лицо рукой с надтреснувшей кожей, но отвечает уже другим – мягким, привычным тоном:

– Иди ко мне, полежим вместе.

Я тут же проскальзываю в комнату, спешу щелкнуть выключателем, и, в настороженной темноте, на ощупь, пробираюсь к маме.

Она тянет ко мне руки, обнимает и укладывает под толстое пушистое одеяло. Прижимает к себе – так крепко, что я начинаю дышать одновременно и носом, и ртом. Мама отодвигается и гладит меня по голове тяжелой горячей ладонью.

– Как прошел твой день? – шепчет темнота маминым голосом.

Я тут же – чтобы закончить, наконец, эту сумрачную, серую тишину, грозящую какой-то большой невыговариваемой бедой, – быстро-быстро выпаливаю про монетку, про голубей, которые совсем меня не боятся и целый день поскрипывают о своем, переминаясь с одного толстого сизого бока на другой.

Вспоминаю о том, что перед маминым приходом звонила Юлька, чему-то смеялась в трубке, но ее совсем не было слышно, потому что где-то рядом, совсем близко, возмущенно лаял Мальчик – ее большая, вся в черных шелковых кудряшках, собака.

Мама снова родная и близкая. Она тихо смеется о Юльке и Мальчике, говорит, что Вера Васильевна, Юлькина мама, с ума сходит от всех этих двуногих и четвероногих, что разговаривают, смеются, бегают и лают в ее квартире дни напролет.

Мама обещает разобраться с толстыми голубями и прогнать их навсегда. Удивляется монетке и говорит, что я могу оставить ее себе, и никаких черных дней не существует вовсе, и не будет их никогда. Напоследок, уже сонным, смазанным голосом, шепчет:

– Кажется, ты подружилась с нашим домовым.

Я ойкаю, вскакиваю и тормошу засыпающую маму:

– Какой домовой, мамочка??? Это как Кузя из мультика? А где он живет? А как он?..