Последний ход

– В начале войны, когда ты присоединилась к Сопротивлению, тебе было всего пятнадцать, – напомнила я ей.

– Верно, но я была в курсе событий, а не пряталась за шахматной доской. И ещё кое-что. – Ирена наклонилась ко мне и понизила голос: – Все члены Сопротивления рискуют своими жизнями, но я не намерена терять свою из-за кого бы то ни было. Ты будешь делать то, что тебе скажу я, и если ты перейдёшь мне дорогу или подвергнешь меня опасности, я превращу твою жизнь в ад. Тебе всё ясно?

Новые угрозы.

В отличие от её рассказа о том, что гестапо сделало с членами Сопротивления, попавшими в Павяк, это предупреждение меня не напугало.

Моей любимой шахматной фигурой была пешка. Это, возможно, странный выбор, ведь пешки не самые важные в игре, но когда одна из них достигает противоположного конца доски, она приобретает уникальную способность превращаться в более мощную фигуру. Ничтожная на первый взгляд пешка внезапно смещает весь баланс сил.

В этой игре я была пешкой, и каждая секунда, проведённая с Иреной, учила меня тому, как сместить баланс.

Я подвинулась на краешек стула и хлопнула ладонями по её коленям, точно как она сделала утром. Её довольная ухмылка исчезла, но она и глазом не моргнула, когда я с силой сжала её колени и сверкнула самой милой улыбкой, на которую была способна.

– Яснее некуда.

Челюсть её оставалась сжатой, но глаза выражали удовлетворение, как будто мы были в разгаре шахматной партии и мой ход разрушил её первоначальную стратегию.

Скоро она поймёт, что я уже не маленькая девочка, которая отступала перед лицом войны. Она поймёт, что каждое мгновение, проведённое за игрой в шахматы, учило меня разрабатывать стратегии, чтобы суметь перехитрить противников, с которыми я столкнусь, выполняя задачи Сопротивления.

Прежде чем Ирена смогла что-либо ответить, мы услышали звук поворачивающегося в замке ключа – он извещал о том, что вернулись мама и госпожа Сенкевич.

Ирена поднялась:

– До встречи, Хелена.

– Работа Сопротивления на сегодня закончилась. – Я встала и вздёрнула подбородок: – Меня зовут Мария.

* * *

Варшава, 27 мая 1941 года

Свернувшись калачиком на полу в комнате для допросов, я гадала, как долго продлится эта передышка, прежде чем Эбнер начнёт снова. Мой лоб был влажным от пота, на щеках остались солёные бороздки от слёз, и я пыталась стереть всё это с лица трясущимися руками. Во рту оставался едкий привкус рвоты.