Замок на песке. Колокол

Дайте-ка я взгляну, что вы там понаписали за сегодняшний день. – И он тяжело протопал к мольберту. Рейн пошла за ним и села на стул перед холстом. Она чувствовала себя усталой.

– Добрый боженька! – вскричал Демойт. – Дитя мое, и это все, что вы изобразили за последние два часа? Какой-то жалкий пятачок ковра! Ну и славно, – значит, вы пробудете с нами долгие годы. А может, вы, как Пенелопа, будете трудиться вечно? Ну что ж, я буду только рад. И подозреваю, что есть еще один-два человека, которые тоже будут рады.

 – Демойт склонился над стулом, на котором сидела Рейн, и коснулся ее волос. Тяжелой ладонью обнял затылок. Медленно опустил руку на ее шею.

– Картину я закончу, – произнесла Рейн, – и уеду. Но мне будет жаль. – Она говорила очень серьезно.

– Да, – сказал Демойт. Он взял другой стул и сел рядом с ней, касаясь коленями ее коленей. – Закончите и уедете, и я вас никогда больше не увижу. – Он говорил об этом как о чем-то обыденном, давным-давно решенном. Она внимательно смотрела на него.

 – Когда вы уедете, здесь останется мой портрет, а мне хотелось бы, чтобы остался ваш.

– Любой портрет – это и портрет художника, – ответила Рейн. – Создавая ваше изображение, я отражаю в нем себя.

– Спиритические бредни! Я хочу видеть вас во плоти, а не призраком.

– Художники воплощают себя в тех, кто им позирует, и зачастую почти в буквальном смысле. Берн-Джоунз изображал людей такими же худыми и мрачными, каким был он сам. Ромни всегда воспроизводил свой собственный нос.

Ван Дейк – свои собственные руки. – В полумраке она протянула руку и, проведя пальцами по ворсистой ткани его пиджака, взяла Демойта за запястье.

– Ваш отец, да, он научил вас многому, – сказал Демойт, – но вы сами совсем иная и должны жить по-своему. Простите мне, старику, скучные речи. Вы не можете не понимать, как мне хочется сейчас обнять вас, и знаете, что я этого не сделаю. Рейн, Рейн. Расскажите-ка лучше, как по-вашему, зачем художнику нужно, чтобы модель походила на него? Вы хотите, чтобы я стал похож на вас? Что за причуда?

– Не знаю, наверняка есть какие-то пределы для нашего видения себя во внешнем мире.

Свое собственное лицо мы изнутри ощущаем как трехмерную маску. И когда изображаем другого человека, на помощь зовем опыт осознания нашего собственного лица.

– Значит, наши лица не более чем маски? – Демойт коснулся лица девушки и осторожно провел пальцем по ее носу.

Мисс Хандфорт шумно вторглась в комнату и включила свет.