Черно-белое кино (сборник)

Похоронная – это будет потом,

нескоро она придет.

(Дома, наверное, спят давно.

Ставень стучит в окно.)

«Промельк мысли. Замысел рисунка…»

Промельк мысли. Замысел рисунка.

Поединок сердца и рассудка.

Шахматная партия. Дуэль.

Грозное ристалище. Подобье

благородных рыцарских турниров —

жребий брошен, сударь, нынче ваш

выбор – пистолеты или шпаги.

(Нотные линейки. Лист бумаги.

Кисточка.

Холст и глина. Дерево и камень.)

Сердце и рассудок. Лед и пламень.

Страсть и безошибочный расчет.

Шахматная партия. Квадраты

белые и черные. Утраты

все невосполнимее к концу

Сердце, ты играешь безрассудно.

Ты рискуешь. Ты теряешь в темпе.

Это уже пахнет вечным шахом.

Просто крахом пахнет, наконец.

А рассудок – он играет точно

(ход конем – как выпад на рапире!),

он, рассудок, трезво рассуждает,

все ходы он знает наперед.

Вот он даже пешку не берет.

Вот он даже сам предупреждает:

что вы, сударь, что вы, так нельзя,

шах, и вы теряете ферзя —

пропадает ваша королева!..

Но опять все так же где-то слева

раздается мерный этот звук —

тук да тук, и снова – тук да тук

(сердце бьется, сердце не сдается),

тук да тук, все громче, тук да тук

(в ритме карандашного наброска,

в ритме музыкального рисунка,

в ритме хореической строки) —

чтоб всей силой страсти и порыва,

взрыва, моментального прорыва,

и, в конце концов, ценой разрыва

победить, рассудку вопреки!

Птицы в Кишиневе

В Кишиневе, зимой, а точней говоря – в декабре,

я внезапно услышал, как птицы поют на заре.

Где-то снег порошил, и морозы в ту пору крепчали,

а у нас под окошком по-летнему птицы кричали.

Приходили ко мне, по карнизу смешно семеня,

и стучали в окно, и пораньше будили меня.

Ах, как птицы галдели! Нисколько они не смущались.

И мои представленья о времени года смещались.

Все не верилось мне, что в разгаре зимы, в декабре,

могут птицы, совсем как в июне, кричать на заре.

– Что вы, птицы? – я спрашивал.