Аврам-трава. Стихотворения 2017—2023 годов

Если бы меня спросили, каково самое важное для меня стихотворение последнего времени об отношении пишущего со своим временем, я бы выбрала это:

…можно костьми в эту музычку лечь

рядом с огромной мужичкой

и по одной в ее жаркую печь

и по одной в ее жадную печь

косточки спичку за спичкой

будет и охать она и стонать

брюхом тебя прижимая

родина-баба етить твою мать

родина-баба эдипова мать

к травке червивого рая

на спину ей будет капать слюной

полной разумного яда

желтый ублюдок родимый родной

желтый ублюдок ваш общий родной

с облачка доброго ада

ну а когда до последней дойдет

косточки точки бороздки

вытрет пьеро окровавленный рот

вытрет пьеро намалеванный рот

юшку сморкнет на подмостки

Текст о песенках Пьеро/Вертинского, бежавшего из объятий Дитрих в объятья Сталина, чтобы песенки эти оглашали, утешали чудовищную Родину.

Текст о том, что остается от певца, от сказки потом, после того, как ее рассказали. У голоса, который воссоздает Булатовский, есть безошибочно опознаваемый аффективный силуэт – это голос, внутренний мир человека в отвращении: от своей истории и от своего места в ней.

Послушай же холод под сводом ребра:

там вертится черный бесенок оф-бита.

И сделай лицо, будто это игра

и – что там?.

. – ну, будто бы почка отбита…

И песня все та же, а в ней сатана

дрочит на холеные целые ноты;

и тихо ее напевает страна,

несущая бремя любви и заботы.

Красота и отвращение постоянно соединены в этих текстах, что опять же приводит на ум руину.

В некоторых теоретических построениях это и есть Sublime, Возвышенное, но особого рода – описанное Хэрриет Мурав, Леоной Токер и ВПС: это возвышенное Советского века, но можно сказать, что Булатовский описывает состояние человека, обнаружившего, что Советский век-зомби звонит в дверь дважды.

Все, что мы (о сколь наивно!) полагали отчужденным, отдаленным, заключенным в саркофаг, ожило гниющее/недогнившее, полное страсти: запятнать сожрать все живое своим страшным «можем повторить».