Кумач надорванный. Книга 2. Становление.

– Честная ли делёжка выйдет? А ну как окажется, что у одних пусто, а у других густо станет. Кулачья нам ещё нового не хватало, – Васютин, поугрюмев, огладил костяшкой пальца бровь. – Д емократия твоя за ради кулаков выходит?

Склонность мужиков всё упрощать и вместе с тем заострять коробила Павла Федосеевича, но он продолжал гнуть своё:

– Зачем большевистскую риторику воспроизводить? Не за кулаков, а за трудолюбивых хозяев.

Васютин поглядел на Павла Федосеевича мутно и недобро:

– Наслышан, какие они хозяева.

Мне мать про кулаков много чего рассказать успела. В детстве ещё, с ребятнёй, постучали, рассказывала, на святки в кулацкие ворота, а кулак вылез, да только не пряниками угостил, а ледяной водой из ушата.

– Ну причём здесь эти давние страсти? – принуждённо улыбнулся Павел Федосеевич. – Нам сейчас из экономической ямы выбираться надо.

Васютин сузил левый глаз, навалился локтями на стол.

– А в яму-то эту кто столкнул? Не «перестройка»? Не Горбачёв с Ельциным, чтоб их обоих!

– Будет! – прикрикнула вдруг Катерина властно, вставая.

 – Вы тут раздеритесь ещё…

Застольный разговор прервался, угас.

– Ох, люди-люди… Неужели и впрямь согласия нам меж собой никак не найти? – закрыла вдруг лицо руками Нежданова.

Васютин, будто из стремления сгладить углы, поднялся первым.

– Ладно, Павлентий. Держись. На нас, здешних, обид не держи. Мы от чистого сердца. Что думаем, то и говорим…

Отмякая, он обнял Павла Федосеевича сердечно и хмельно.

За ним стали прощаться и остальные.

Каждый чем-нибудь подбадривал Ештокиных: Катерину, Павла Федосеевича, Валерьяна, Валентину.

Бабушка зажгла в потемневшей горнице керосиновую лампу. Валентина принялась вместе с ней убирать посуду, полоскать тарелки в наполненной водой деревянной лохани. Павел Федосеевич продолжал сидеть за столом, свинцовым немигающим взглядом уставившись в его оголённые доски.

– Что, Валерик, увидел: каков он – народ? – проговорил он вдруг, повернув голову к сыну.

 – Тёмен. Дремуч.

Валерьян, изначально понимавший, что разговор начистоту неизбежен, уклоняться не стал:

– Они тебе конкретные вопросы задавали, ждали, что ты разъяснишь. Ты для них важная птица. В городе преуспел.

– Я и разъяснял, как мог. Кто ж виноват, что они слов не воспринимают? Им про назревшее-перезревшее, про реформаторский курс, а они всё за колхозы эти чёртовы цепляются. Что за рабская психология!

Высокомерие отца было Валерьяну неприятно.