Бери и помни

Но каждый день видеть дома эту тетку двухметрового роста?! Увольте. И вот ведь что обидно: одна, как перст, но зато в квартире. Где, спрашивается, справедливость?

– Олежа, – прижималась к нему ночью жена. – Если бы не Дуся!

Селеверову становилось стыдно, и он с готовностью поддакивал Римке, таким образом маскируя недобрые дневные мысли.

– Поговори с ней, – начинал издалека Олег Иванович.

– Об отпуске?! – уточняла недальновидная Муся.

– О квартире, – менял направление беседы хитрый Селеверов.

– Даже не думай! – взвивалась жена и со злостью тянула на себя одеяло.

– А чего это ты такая принципиальная стала? – ехидно интересовался Олег. – Или боишься, что без родственников скучно станет?

Римка приподнялась на локте, заглянула в мужнино лицо и, недобро сощурив глаза, проговорила:

– Ты меня моими родственниками не попрекай. Я их себе не сама выбирала. Твои-то чем лучше?

Селеверов, чувствуя, что жена разошлась не на шутку, решил сбавить обороты:

– Не знаю.

– Может, потому и не видел, что они почище моих? Нас мать в роддоме, между прочим, не оставляла.

– А может, лучше бы оставила?

Римка от неожиданности села в кровати и ткнула мужа в плечо:

– Слышь ты-ы-ы-ы, умный…

Олег Иванович расположился рядом, обнял жену за шею, а потом, опрокинув, неожиданно сжал с такой силой, что Римка дернулась и замерла.

– Рот закрой! – прошептал ей на ухо Селеверов. – А то вот те, – кивнул головой в сторону сопевших во сне дочерей, – тоже будут думать, что их мама в роддоме оставила.

Римка молча отвернулась к стене и накрылась с головой одеялом. «Разведусь на хрен», – пообещала она себе и затаила на мужа обиду.

– Каждый сверчок знай свой шесток, – заявил утром Олег Иванович, презрительно глядя на свою Мусю.

«Каждый сверчок знай свой шесток!» – внушала себе озабоченная смирением гордыни Ваховская и ходила челноком перед окнами Селеверовых.

– Дуся! Дуся! – верещали девочки и прижимались к стеклу маленькими носами, отчего те не просто приминались, но еще и белели.

– Уйдите! Уйдите! – грозила пальцем Ваховская, а потом, не выдержав, бросалась к окну и целовала сквозь стекло белые пуговицы детских носиков.

Подошла Римка, махнула рукой, мол, заходи. С собачьим выражением лица Дуся вопросительно посмотрела на самую богатую, в ее представлении, женщину мира, от которой зависело счастье. Да что там счастье! Жизнь зависела.