Бери и помни

– Ленинградская, девять, – задыхаясь, сообщила Римка и взмолилась: – Можно помедленнее? Несемся, как идиотки!

Дусе не очень был понятен предложенный Селеверовой образ идиоток, но на всякий случай она решила ничего не уточнять и прислушаться к просьбе.

– Так вы же сами сказали, что девочек кормить пора!

– Я-а-а? – опешила Римка и остановилась как вкопанная. – Слушай, тетка, тебе чего надо-то от меня? Я вроде как нищим не подаю…

– Я не нищая, – насупилась Дуся, но коляску из рук не выпустила, а чуть-чуть помолчав, добавила: – Я, между прочим, тоже на Ленинградской живу.

– Барский? – ехидно поинтересовалась Римка.

– Обыкновенный, – продолжала Дуся, не обращая внимания на подвох. – Вот и подумала, почему не помочь, все равно по пути.

Селеверова открыла рот, но неожиданно для себя промолчала.

– Немного осталось, – обнадежила Дуся вконец измотанную Элоной Римку и прибавила шаг.

Селеверовой же не оставалось ничего другого, как плестись следом за неожиданно возникшей нянькой и проклинать мужа, по вине которого пришлось тащиться по жаре в эту идиотскую женскую консультацию.

«Чтобы я?.. Да рожать? Да ни за что! Хоть режьте… А еще ведь говорят, пока кормишь, не беременеешь… Как же! Не беременеешь! Еще как беременеешь…» – возмущалась про себя Римка, набираясь смелости для того, чтобы сказать своему Селеверову: «Нет! Нет! Нет! И еще раз нет!»

– Дошли почти! – объявила Дуся и встала как вкопанная.

Римка налетела на нее, не успев сбавить шаг.

– Чего еще? – недовольно буркнула Селеверова, разом просев под тяжестью уснувшей девочки.

– Кла-ди-те, – шепотом приказала Дуся и на всякий случай ткнула пальцем в недра коляски, где, раскинувшись, спала Анжелика, вывернув нижнюю губку в неведомой обиде.

Римка послушалась и положила Элону рядом с сестрой. Девочка приоткрыла глаза и тут же их закрыла: внутри коляски было так же жарко и влажно, как и на материнских руках.

– Ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч, – затрясла коляску Дуся, оберегая детский сон. – Ч-ч-ч-ч-ч-ч…

– Поехали, – выдохнула Римка, и процессия тронулась в путь.

Дуся ледоколом двигалась к улице Ленинградской, не обращая внимания на Римкины причитания:

– Ненавижу! Ненавижу эту жару! Селеверова! Детей ненавижу!

– Что вы, милая, – не выдержала Дуся. – Это же такое счастье! Муж, дети.