Серебряные коньки

Я хочу просить вас о великой милости…

– Хм! – фыркнул доктор, готовясь ускользнуть от назойливого юноши. – Дайте пройти… у меня нет денег… никогда не подаю нищим.

– Я не нищий, мейнхеер! – гордо возразил Ханс и с важным видом показал доктору свою крошечную кучку серебра. – Я хочу посоветоваться с вами насчёт моего отца. Он жив, но всё равно что мертвец. Голова у него не работает, речь бессмысленная, но он не болен. Он упал с плотины.

– Как? Что? – выкрикнул доктор, начиная прислушиваться.

Ханс сбивчиво рассказал ему всё, что знал об отце, раз или два смахнув слезинку, и закончил серьёзным тоном:

– Пожалуйста, посмотрите его, мейнхеер.

Тело у него здоровое… а вот разум… Я знаю, этих денег мало, но возьмите их, мейнхеер, а я заработаю ещё… обязательно заработаю… Обещаю работать на вас всю жизнь, если вы только вылечите моего отца!

Что случилось со старым доктором? Что-то светлое, как солнечный луч, промелькнуло на его лице. Глаза его увлажнились и подобрели; рука, только что сжимавшая палку, словно собираясь нанести удар, теперь тихонько легла на плечо Ханса.

– Мейнхеер Букман!

Великий человек остановился и, выпятив тонкую нижнюю губу, оглянулся, хмуря брови

– Спрячь свои деньги, мальчик, мне они не нужны… Отца твоего мы посмотрим… Боюсь только, что случай безнадёжный. Как ты сказал… сколько времени прошло с тех пор?

– Десять лет, мейнхеер! – воскликнул Ханс, сияя внезапно пробудившейся надеждой.

– Так! Случай трудный, но я посмотрю твоего отца.

Сейчас скажу когда… Сегодня я отправляюсь в Лейден. Вернусь через неделю, тогда и жди меня. Где вы живёте?

– В миле к югу от Брука, мейнхеер, близ канала. Лачужка у нас бедная, ветхая. Любой из тамошних ребят укажет её вашей чести, – добавил Ханс, тяжело вздыхая. – Все они побаиваются нашей лачуги, называют её «дом идиота».

– Так, так, – сказал доктор и заспешил дальше, ласково кивнув Хансу через плечо. – Я приду.

«Безнадёжный случай, – бормотал он про себя, – но малый мне нравится.

Глаза его напоминают глаза моего бедного Лоуренса… К чёрту! Неужели я никогда не забуду этого негодяя?!» И, нахмурившись ещё больше, чем обычно, доктор молча продолжал свой путь.

А Ханс снова покатил к Амстердаму на скрипящих деревянных коньках; снова пальцы его перебирали монеты в кармане; снова мальчишеский свист невольно слетал с его губ.

«Не поспешить ли домой, – раздумывал он, – чтобы сообщить радостную весть?..