Пляс Нигде. Головастик и святые

Девушки предлагали остаться и выпить, но я откланялся и покинул квартиру традиционным способом, через дверь, чтобы триумфально вернуться к Инге, которая успела открыть Госплан и аранжировать сырную тарелку. Аромат неподдельного “C?tes du Rh?ne” и запрещённого в России козьего сыра довели меня почти до слёз. Я хотел поднять тост за ностальгию по настоящему, но решил не умничать и скромно предложил:

– За встречу!

Мы чокнулись, я выпил залпом, Инга пригубила свой бокал, мы немного поболтали о родине и старых друзьях, и я вновь потянулся к бутылке, когда из соседней квартиры донеслись выразительные девичьи стоны.

– Пока вы там сражались на балконе, мне рассказали пикантный факт из личной жизни моего соседа. Оказывается, он умеет связывать женщин таким способом, что оргазм наступает неизбежно, – прокомментировала Инга.

– Вот оно что. Моряк, наверное.

Мы ещё немного посидели, потом Инга сказала, что ей нужно проверить почту, и я тоже решил проверить почту.

Меня ожидало письмо от мистера Фарба, который наконец-то собрался рассказать всё, что помнил, о своём новосибирском турне сорокалетней давности.

Новосибирск. Июнь 1977 года.

Первые образы города: памятник Ленина на площади, портрет Ленина в холле гостиницы, скрипучий паркет, азиатка-уборщица в синем халате что-то громко напевает на родном языке под аккомпанемент пылесоса, который тянет за хобот по коридору, по красной ковровой дорожке.

Было восемь или девять часов утра. Их только что привезли из аэропорта.

Очень хотелось спать после красноглазого рейса. Когда летишь на Восток, ночь съедается разницей во времени.

Он принял душ и стоял посреди своего номера в круге утреннего солнца на полу, вытираясь жёстким вафельным полотенцем, слушая песню уборщицы. Мурашки бегали по коже от низких гортанных звуков её голоса, и пылесос подвывал, как электрический пёс.

С тех пор при слове Novosibirsk память извлекает из фонотеки эту мелодию. Он так и не узнал, к какому народу принадлежала женщина, и о чём была песня.

Служащие отеля не говорили по-английски, страшно боялись своих постояльцев и впадали в транс, если к ним обращались с вопросом.

Затем наступили дни суеты: монтаж экспозиции, открытие выставки, речи местных коммунистических боссов, похожих на республиканцев, которые бросили заниматься спортом и начали есть нездоровую пищу.

Речи были длинными, плюс перевод этой ахинеи. Снаружи ожидал народ, выстроившийся вдоль улицы в терпеливую очередь.