У меня так никогда не будет

– Ой, Володька в три утра уехал, ещё не возвращался, и снегу, видишь, сколько навалило! – девушки шли, проваливаясь под корку снега по колено, старались держаться следов впереди идущих мужчин. – Дети с мамой.

Ира резко остановилась, схватила сестру за локоть.

– Погоди, не торопись… мне надо тебе сказать, – она ещё раз посмотрела на две фигуры впереди. Снег слепил, кое-где ледяной ветерок трепал сухие стебли прошлогодней полыни. – Пообещай мне, пожалуйста! Что не расскажешь об этом своему Вовке, – Ирина смотрела сестре прямо в глаза.

Татьяне хотелось побыстрее домой: она замёрзла.

– Обещаю. Да что случилось, ты мне можешь сказать? Мать толком ничего не объяснила, вы разругались окончательно? Она, наконец, добилась, чтобы ты вернулась и пошла на хлебокомбинат?

Ирина тяжело вздохнула, и они двинули вперёд.

– Мама… Мама у нас единственная в своём роде! Мне было так плохо, больно, стыдно, я боялась носа на улицу показать… Но я позвонила ей первой…

– Ирка!!! Да что случилось? – злилась Таня.

– Меня изнасиловали… – она опустила чемодан на снег, села на него и расплакалась. – Их было трое, – всхлипывала Ира, кожа на руках покраснела от мороза, сморщилась.

– Господи! – шепнула Таня и прикрыла рот варежкой. Ей было страшно дотронуться до сестры, казалось, ей физически больно до сих пор.

Ира резко встала, вытерла слёзы ледяными руками и натянула одну варежку, чтобы взять чемодан, другую руку сунула в карман. Не дожидаясь сестры, она пошла вперёд, чеканя шаг.

Таня стояла и смотрела ей вслед, потом догнала сестру, быстро перепрыгивая по следам. Обе шли молча: одной было страшно спрашивать, другой было больно говорить. Вот уже и бревенчатый мостик, оврага под ним не было – только снежные барханы.

– Я возвращалась с работы домой. Почему-то одна в этот вечер, обычно со мной Алия ходила, – она живёт по моей улице, – но в этот раз её не было. Мне до квартирки идти 10 минут, и никогда… никогда, понимаешь?! А в этот день, как назло, – равнодушно рассказывала Ира.

 – Хорошо освещённая, широкая улица, там всегда много уличных фонарей; людей почти не было, не помню. Машина остановилась; впереди меня, у тротуара, мужики ржали, ругались, русская речь перемешивалась с другой, я ведь толком не знаю, – пожала она плечами, проваливаясь в сугробы. – Я только об учёбе и работе всегда думала, и люди меня окружали только хорошие. Разве я могла представить?

Один вышел… Он шатался. Широкая куртка, шапка, шарф лохматый.