Другие времена. Антология

Туда побег из ленинградской дали,

Где жизнь и смерть, любовь и малярия

Ребенка друг у друга вырывали

И обнимали, как Рахиль и Лия.

И наклонялся врач невозмутимо,

И возникали джинны – как назвать их?

И молчаливо проходили мимо

Семь лихорадок в полыхавших платьях.

Вожатый

Во внешности ничего заслуживающего доверия[1 - Frontis nulla fides.].

Децим Юний Ювенал

Изысканный сын эфира,

Доподлинный Ювенал,

Он джемпером в пятнах жира

Химчистку обременял.

Добытое на Тишинке

В комиссионку нёс

И двигался на поминки —

Под проливень вдовьих слёз.

Живущий по расписанью

Фуршетов из года в год,

Крутой волосатой дланью

Намазывал бутерброд.

Со всеми запанибрата,

Всё думал: «Нажраться где б?»

А «завтрак аристократа» —

Давно зачерствевший хлеб.

Но скучен без этих шуток,

Фантазии и вранья

Истории промежуток,

В котором застрял и я.

Во мраке лилово-сером

Закатных имперских лет

Водил он меня по сферам,

Оставившим в сердце след.

* * *

Луна туземная всходила,

Саманный озарив дувал,

И выступавшие светила

Отец ребёнку называл.

Ещё узнаю в зыбком беге

Дней исчезающих, горя,

Что были ранние ночлеги

Под небом Азии не зря.

Пойму, что жизнь дана вторая

Мирам, кружащимся в огне, —

Ещё светить, дотла сгорая,

Всезрящей силой быть вдвойне.

Что мыслью вспыхнувшей отвечу

Неотвратимому лучу,

Что вещей черноте навстречу

Со дня рождения лечу.

* * *

Всё снова привычная эта напасть,

Всё та же при встрече беседа

И эта безбожная, темная страсть,

Быть может, любовь сердцееда.

Назойливость эта всё вновь и опять!

Давно уж сойтись с ним пора бы!

Свободна! Казалось, ну что ей терять!

Какая-то придурь у бабы…

Но сердце дрожит и противится всё ж.

Как лошадь она, иль овечка,

С угрюмым хозяином, вынувшим нож,

Не хочет пройтись недалечко.

* * *

Что там вспомнить? Сосны, булку с тмином,

Плоский берег, пленной жизни ход…

Величает встречный «господином»,

А дорогу спросишь, так соврёт.

Был как будто существом единым

Этот неуживчивый народ.

И в войну немногословно-грубы.

Их болотный не страшил туман,

И валили чащу лесорубы,

Донимая псковских партизан.

Это же угрюмое сопенье

Непокорства, злости и грызни,

Превращаясь в хоровое пенье,

Бушевало в праздничные дни.