Отчий дом

– Ну и что же?

– Больше ничего…

– Врешь! Будет он разговаривать с первым встречным!

– Я не первый и не последний встречный…

Называли Григория Иосифом Прекрасным, потом «философом из Никудышевки». Теперь стали называть толстовцем. У Павла Николаевича и Дмитрия это прозвище «толстовец» должно было звучать если не ругательно, то с укором в чем-то не похвальном для студента мыслящего. Только что появившаяся новая вера с основным догматом «непротивления злу насилием», с рецептом всепобеждающей любви после недавно совершенного террористического убийства была принята революционной интеллигенцией как осуждение всякой активной борьбы с самодержавием, а всеми передовыми людьми как полное уклонение от гражданской борьбы со всяким социальным злом действительности, – и столичная, а за ней и провинциальная печать, литературные толстые журналы единым дружным фронтом обрушились на «толстовское лжеучение».

Лягать Толстого за вредное учение сделалось приличным тоном журналистики.

– Учение, вытекавшее из рабского положения и терпения русского народа, очень выгодно для всех наших темных сил, – говорил Павел Николаевич, ковыряя спичкою в зубах после ужина, и многозначительно смотрел в сторону Григория. Тот отмалчивался.

Только покашливал. А Дмитрий злился и старался побольнее уколоть брата, явно убегающего в «стан праздно болтающих». Прежде чем встать из-за стола, он выпил залпом стакан вина и произнес по неизвестному адресу:

– Слякоть! Любовь, любовь…

И довольно красиво продекламировал:

Любовь к нам является облитая кровью

С креста, на котором был распят Христос!

– Эх вы, фарисеи! – произнес не выдержавший молчания Григорий.

 – Все еще хватаетесь за Христа! Требуете отмены смертной казни, называете ее позором человечества, а сами казните без суда и следствия!

И Григорий предупредил Дмитрия: выскочил из-за стола первым, нечаянно уронил свой стул и скрылся за дверями столовой.

Наступила долгая и неловкая пауза. Григорий поразил братьев несвойственной его характеру вспышкой.