Отчий дом

Дмитрий проводил Григория недоумевающим взглядом и потом, ходя по столовой медленными шагами, точно оправдывался:

– Мы вынуждены прибегать к террору, потому что все другие пути у нас отрезаны… Наконец, мы имеем право защиты, право мстить за виселицы той же монетой… Любовь! Милосердие! Вон любвеобильный граф попробовал взывать к милосердию Александра III, а тот и положил на его письме резолюцию: «Немедленно повесить!»

Павел Николаевич как бы очутился между двух огней. Он не мог пристать ни туда, ни сюда.

Вздохнул и лениво произнес:

– Ну что же отсюда следует? Только одно: царь поступил нехорошо и, главное, неполитично, невеликодушно. Никто не сомневался, что он может повесить кого угодно и когда угодно. Григорий упускает только из виду, что никакое прекрасное государство немыслимо без употребления насилия. Если отнять у власти это право, общество превратится в толпу, в стадо баранов…

– Я с этим совершенно не согласен! – оборвал брата Дмитрий.

 – Современное буржуазное общество без насилия, конечно, развалится, но в новом, социалистическом, будет полная гармония интересов, прав и обязанностей, и потому не будет ни преступлений, ни наказаний и не потребуется поэтому никакого насилия…

Павел Николаевич сладко зевнул и лениво протянул:

– Ну, брат, это такая же «маниловщина», только под другим соусом: у Григория – под соусом любви и братства, а у тебя под соусом равенства!

Появилась мать со свечою и тревожно спросила Павла Николаевича:

– А не забыл ты послать нарочного за ветеринаром?

Павел Николаевич испустил неопределенный звук досады и раздраженно ответил:

– Забыл! Почему никто не напомнил мне до сих пор? Не могу же я все время думать о больной кобыле?!

– Тебе докладывали три раза… А сейчас пришла кухарка и говорит, что кучер плачет… Такая лошадь! Ничего вам не жалко…

Как-то странно, насмешливо прозвучала эта печальная новость о подыхающей кобыле, над которой кучер проливает слезы.

– Накормил, идиот, сырым клевером, а теперь плачет! Не ему, а мне приходится плакать! – еще раздраженнее сказал Павел Николаевич.

Мать насмешливо посмотрела на братьев и, махнув рукой, уходя сказала:

– Ну, и скажите ему спасибо! Вам некогда, так он за вас и плачет!

На Дмитрия умирающая кобыла не произвела никакого впечатления. Это хозяйственное несчастье даже не дошло до его сознания.