Эроусмит

– Но право же, с моим знанием химии…

– Физическую химию вы проходили?

– Нет, сэр, но я очень прилично знаю органическую.

– Органическая химия! Это не химия, а ерунда! Вонючая химия! Аптекарская химия! Физическая химия – это сила, это – точность, жизнь. А органическая – это занятие для судомоек. Нет. Вы молоды. Придете через год.

Готлиб был непреклонен. Мановением крючковатых пальцев он указал Мартину на дверь, и юноша выбежал вон, не смея спорить. Он был глубоко несчастен.

На дворе он встретил веселого историка химии Дубль-Эдвардса и начал просительно:

– Скажите, профессор, есть для врача какая-нибудь ценность в органической химии?

– Ценность? Еще бы! Она изыскивает лекарства, утоляющие боль! Она производит краску, в которую выкрашен ваш дом, она расцвечивает платье на вашей возлюбленной, – а может быть, в наш век упадка, и ее вишневые губки! Какой гад посмел очернить мою органическую химию?

– Никакой. Я просто так, полюбопытствовал, – вздохнул Мартин и побрел в университетскую столовую, где в грусти и обиде съел громадную порцию бананового пломбира и плитку шоколада с миндалем.

«Я хочу заниматься бактериологией, – размышлял он. – Хочу изучать болезни в самом их корне. Что ж, подучусь физической химии. Покажу старому Готлибу, черт побери! В один прекрасный день я открою бациллу рака или чего-нибудь еще – натяну ему нос!.. О господи, надеюсь, меня не стошнит, когда я в первый раз войду в анатомичку… Я хочу заняться бактериологией – теперь же!»

Перед ним всплыло насмешливое лицо Готлиба; он угадывал в нем взрывную силу ненависти и страшился ее.

Потом вспомнились морщинки, и он увидел Макса Готлиба не гением, а человеком, которому знакома головная боль и мучительная усталость, которого можно полюбить.

«Действительно ли Эдвардс так уж много знает, как мне всегда казалось? Где истина?» – вопрошал он.

В первый день работы над трупами Мартин трусил.

Он не мог глядеть на нечеловечески недвижные лица отощало-серых людей, лежавших на деревянных столах. Но они были так безличны, эти старые бродяги, что через два дня Мартин стал звать их, как и другие медики, Биллом, Айком, «пастором» и относиться к ним так же, как к животным на занятиях по биологии. Сама секционная была безлична: жесткий цементный пол, жесткие оштукатуренные стены между зарешеченными окнами.