Дочь Ивана, мать Ивана

Потом ребятишки пойдут в школу, и быстро рассеются у нее воспоминания о яслях-садике, будто их и не было. Останется в памяти почему-то рослая грудастая деваха Евдокия с широким красивым лицом и тяжелыми руками и ногами, с напористым эхозвучным голосом, за который ее прозвали Сормовской – в честь знаменитого волжского завода. Дуся Сормовская числилась воспитательницей в садиковой группе и в свои восемнадцать лет нажила закоренелую страсть не ставить ни во что мужиков. Всякий раз, изготавливаясь к атаке, она находила против них столь серьезные доводы, что спорить с нею было трудно.

Ясельные и садиковые группы соединял тоннелеподобный полутемный кирпичный коридор с узкими и высоко задранными бойницами окон, гулкий и неуютный, из него и выплывала Евдокия с припухшими от скуки большими ленивыми глазами, не знавшими краски. Ее тут же кто-нибудь поддевал:

– Не влюбилась, Сормовская? Никакой мужчина еще не зауздал тебя, кобылицу?

– Муж-чина, – презрительно растягивая слово, Дуся кривила полные, аккуратным ровиком округлявшие рот губы.

 – Вы только посмотрите: муж-чина… А почему мужчина? Это слово женского рода. Женщина, к примеру, это она, она и есть женщина. И мужчина тоже она, а не он.

– Как же не он? А кто? Что ты городишь? – обязательно находился кто-нибудь, и не из девчонок, а из поживших, пожилых баб, кто тут же втягивался в спор.

Дуся неторопливо выбирала место, где шевелящихся под ногами карапузов было меньше, прочно устанавливалась на нем раздвинутыми ногами под короткой юбочкой в обтяжку и принималась вразумлять:

– Название-то не мужское.

Посмотрите. Муж-чина. Скарлатина с таким же окончанием – это она, скарлатина. Скотина – она. Щетина, ангина, равнина – все она…

– Дружина, дрезина, резина, калина-малина, стремнина, осина… – наперебой начинали подсказывать воспитательницы.

– Пропастина, образина, кручина, лучина, пучина, картина, турбина…

– Вот! – торжественно провозглашала Дуся. – И что из этого выходит?

На Дусю смотрели насмешливо и обескураженно: в самом деле что-то не то выходит.

Ползунки и те, взволнованные собранием, задирали головенки и застывали.

– Не может быть! – подавался опять голос в защиту мужчины. – Должны быть мужские слова.

– Говори, если должны быть.

– Сразу на ум не приходят.

– И не придут. Нету таких слов. Русский язык давно разобрался с этим мужчиной. Кисель он, студень… одно выражение мужское. Выраженец.

– Евдоки-и-я! – раздавалось из садикового отсека.