Казачьи повести (сборник)

Она? Несколько мгновений силуэт был неподвижен.

Потом побежал, – не к гумну, а к калитке, – слышен был плещущий шум юбки. Она!.. Поглядела по улице – направо и налево – и бегом понеслась на гумно.

– Никиша, ты?… Ну, зачем это?…

Из-под темного, большого платка, накинутого на голову, взволнованно и выжидательно глядело на него побледневшее лицо ее, все трепетавшее неуловимым трепетом. Часто подымалась грудь, и вздрагивал круглый вырез рубахи у белой шеи, четко отделявшейся от темного загара лица.

Он взял ее за руки.

Сжал, свернул в трубочки похолодавшие ладони ее с тонкими, худыми пальцами. Зубы ее судорожно стучали, а глаза глядели снизу вверх – вопросительно и покорно.

Хотелось ему сказать ей что-нибудь ласковое, от сердца идущее, но он конфузился нежных, любовных слов. Молчал и с застенчивой улыбкой глядел в ее глаза… Потом, молча, обнял ее, сжал, поднял… И когда чуть слышный стон или вздох томительного счастья, радостной беззащитности, покорности коснулся его слуха, он прижался долгим поцелуем к ее трепещущим, влажно-горячим губам…

…Пора было уходить, а она не отпускала.

Казалось, забыла всякий страх, осторожность, смеялась, обнимала его и говорила без умолку. Диковинную, непобедимую слабость чувствовал Терпуг во всем теле, сладкую лень, тихий смех счастья и радостного удовлетворения. Было так хорошо лежать неподвижно на соломе, положив ладони под голову, глядеть вверх, в стеклисто-прозрачное глубокое небо, на смешно обрезанный месяц и белые, крохотные, редкие звездочки, слушать торопливый, сбивчивый полушепот над собой и видеть близко склоняющееся лицо молодой женщины.

– Житье мое, Никиша, – похвалиться нечем… Веку мало, а за горем в соседи не ходила, своего много…

– Свекровь? – лениво спросил Терпуг.

– Свекровь бы ничего – свекор, будь он проклят, лютой, как тигра… Бьет, туды его милость! Вот погляди-ка…

Она быстрым движением расстегнула и спустила рубаху с левого плеча. Голое молодое тело, свежее и крепкое, молочно-белое при Лунном свете, небольшие, упругие груды с темными сосками, блеснувшие перед ним бесстыдно-соблазнительной красотой, смутили вдруг его своей неожиданной откровенностью.

Он мельком, конфузливо взглянул на два темных пятна на левом боку и сейчас же отвел глаза.

– Вот сукин сын! – снисходительно-сочувствующим тоном проговорил он после значительной паузы. – За что же?…

– За что! Сватается… а я отшила…

– Лезет?

– А то!..

Мгновенной искрой вспыхнула злоба.