Музей революции

Подъезжает быстренький грузовичок, ворота отворяются, и послушники, сияя колпаками и путаясь в подрясниках, спешат с лотками, на которых дышит свежий хлеб.

В епископских покоях тишина. Жиреют могучие фикусы, толстые листья фиалок на окнах покрыты женским пушком. Сотрудники скользят тенями в жарком коридоре: натоплено крепко, на совесть. В кабинете ровно тикают настенные часы, бесшумно ходит медный маятник, гоняя по зеленым стенам солнечных зайчиков, блеклых, зимних. Перед иконами в киотах мелко светят разноцветные лампадки, а по углам на стульях разлеглись ленивые коты, размером с добрую собаку, смотрят нагло, деревенски.

У Шомера коты поласковей, посимпатичней.

– Про богатырей – остроумно, – неожиданно сказал епископ, не дождавшись продолжения. – И самокритично. Но все-таки, хотелось бы, Павел Савельевич, знать, чем, так сказать, могу?

– Видите ли, Ваше высокопреосвященство…

– Я покамест просто преосвященство, без высоко.

– Ваше преосвященство, вы ведь знаете, откуда я, и с чем приехал.

– А как все есть?

Голос у Вершигоры утробный, низкий, с опасной хрипотцой; говорит он тихо, чтобы собеседник напрягался; левый глаз прищурен. Владыка явно ценит собственную хитрецу. Ладно, главное – не разозлиться, не сорваться.

– А так все есть, что здание построено владельцами усадьбы и никогда церковным не было…

– А каким же было? Нецерковным? Капищем? Масонской ложей?

Издевается, гад, прости мя, Господи.

– Оно было церковным в том смысле…

– Ну, вот видите. Церковным. Правильно. Таким и остается.

– …в том смысле, что там были службы, а юридически он числился домовым храмом, и на балансе церкви не был никогда.

– Интересно мыслите. Баланс. Интересно. Продолжайте, я весь внимание.

– Да что тут продолжать, владыко? Мы не только не мешаем, мы помогаем совершать богослужения…

– О, не знал. А что же вы, читаете, поете?

– Владыко. Очень просим: пусть все остается на своих местах.

Епископ откинулся в кресле (кресло у него вольтеровское, не по сану, ехидно отметил Павел про себя). Посмотрел поверх Саларьева. Внушительно и твердо помолчал, как будто бы чего-то дожидаясь.

Раздался деликатный перезвон часов; внезапно вспомнилось, как по офисным просторам разносился тонкий серебристый звук перед приходом Ройтмана.

– А и так все на своих местах. Павел Савельевич, а? Фундамент, стены, купол, крест. Вот я хочу спросить.