Молоко змеиной матери

Очнулся, когда пошевелил во сне затекшей рукой, и она заколола тысячью крошечных кинжалов. В окно заглядывала полная луна. Внизу слышался звон посуды. Видимо, Бартоломео, как обычно в Испании, предпочитал поздний ужин.

Переодевшись в белую рубашку и легкие шорты, Лео спустился вниз. У стола хлопотала Люсия. Бартоломео молча курил сигару, сизый дым от которой поднимался к потолку, принимая причудливую форму располневшей змеи.

Лео показалось, что он попал на другую планету. Он покашлял.

– Вы как раз к ужину, Лео, садитесь за стол, – Люсия поставила перед ним тарелку с дымящейся похлебкой. Яркий помидорный цвет и густой запах паприки щекотали ноздри.

Лео благодарно кивнул и принялся за еду, не удержавшись от восторженного возгласа.

– Я говорил, что она вкусно готовит. Хоть мать ее и ушла, когда ей не было и года, дар передался, – подал голос Бартоломео.

– Да, очень вкусно, – вежливо подтвердил Лео.

Свет замигал беспорядочными всполохами и погас.

Люсия зажгла свечи. Очаг отбрасывал длинные тени и потрескивал толстыми поленьями.

– У нас часто отключается электричество, – извиняющимся тоном сказала Люсия.

– Я видел, как моя жена все больше походила на трость, делалась все тоньше и тоньше, высохла совсем… и девочка моя Люсия похудела, словно тоненькая ржавая веточка. Через несколько месяцев у них обеих уже были не лица, а маски с оливковым отливом… Мы много страдали в то время: семья, соседи, люди в деревне.

Люди видели ее и не переставали говорить: «Эй, она совсем не прибавляет в весе, кормите своего ребенка, твой ребенок тощ, твоя женщина утратила блеск. Посмотри, что ты с ней делаешь, не может быть такого, чтобы ты не кормил свою жену и дочь…» И они были правы: Люсия скорее походила на мертвого поросенка[2 - Как мертвый поросенок – калька с испанского. Бледно-синюшный, как в витрине магазина перед Рождеством.], чем на младенца. Люди плохо думали обо мне, – Бартоломео вздохнул.

Люсия тихо дотронулась до руки Лео.

– Простите моего отца: сегодня ночь полной луны, и он всегда беспокоен под ее светом.

– Все нормально, у него есть причины для тоски. И мне… Мне интересно слушать его.

А Бартоломео, словно и не с ними разговаривал, он курил длинную сигару с кислым терпким вкусом и отмерял слова, словно и не рот был у него, а маятник старых часов.

– Черная в ночи змея выпрямилась, зевнув от ярости.