Разум слов

Не забудем холодные трубы

(после кубиков на ковре)

первых зим и цигейковой шубы

леденеющий ворс на дворе,

невозможную эту картину

чистоты, изумленья, тоски,

и ботинки, и вонь гуталина,

вечнорвущиеся шнурки.

Всё могло повернуться иначе,

если б ты не на шутку продрог,

как упорный, косой и собачий

этот бег мостовой поперёк,

и теперь, если ты не безумец,

у перил, на железном мосту,

ты останься без дома, без улиц,

без всего, я имею в виду, —

будет страшно и празднично как бы,

как на кухне в торжественный час,

где дышали зеркальные карпы,

шевеля металлический таз,

и, сочувствуя мёрзнущей твари,

ты над этой страной воспари

полосой розовеющей гари,

кровоточащей раной зари.

«Троллейбус, что ли, крив…»

Троллейбус, что ли, крив,

раздрызган и знобящ,

что едешь, полужив,

завёртываясь в плащ,

дрожишь, облокотясь

на отсвет свой в окне,

без тела-то сейчас

ему теплей, чем мне.

Да, я бы мог не жить,

не видеть вообще,

и слов не говорить,

и не дрожать в плаще,

но если это Бог

мне зябкий подал знак,

то как Он одинок,

Собой расщедрясь так.

«Чем пахнет остывающий утюг…»

Чем пахнет остывающий утюг,

и комнаты молочное смерканье,

и женственная плавность этих рук,

как не ребёнком спящим, как не тканью,

где затаился шёлковый испуг.

Средь бела дня есть пауза, она

от тяжести любви почти свободна,

в ней женщина не мать и не жена

и сбывшемуся так же чужеродна,

как будто на него осуждена.

Не я из её паузы изъят,

я только лишь угадываю сумрак

да зеркала темнеющий квадрат,

где в глубине графин с набором рюмок

мерцающее что-то говорят.

Тем лучше, что мы не были близки,

что порознь испытываем эти

приливы изумительной тоски,

которые испытывают дети,

проснувшись, когда в комнате ни зги.