Лошади в океане (стихотворения)

Глазами горькими и грозными

Они смотрели на экран,

А дети стать стремились взрослыми,

Чтоб их пустили на сеанс.

Как много создано и сделано

Под музыки дешевый гром

Из смеси черного и белого

С надеждой, правдой и добром!

Свободу восславляли образы,

Сюжет кричал, как человек,

И пробуждались чувства добрые

В жестокий век,

В двадцатый век.

И милость к падшим призывалась,

И осуждался произвол.

Все вместе это называлось,

Что просто фильм такой пошел.

* * *

В революцию, типа русской,

лейтенантам, типа Шмидта,

совершенно незачем лезть:

не выдерживают нагрузки,

словно известняк – динамита,

их порядочность, совесть, честь.

Не выдерживают разрыва,

то ли честь, то ли лейтенанты,

чаще лейтенанты, чем честь.

Все у них то косо, то криво

и поэтому им не надо,

совершенно не надо лезть.

Революциям русского типа,

то есть типа гражданской войны,

вовсе не такие типы,

не такие типы нужны,

совершенно другие типы

революции русской нужны.

Чаеторговцы

Боткины, Высоцкие, Поповы!

Попрекну, замечу и попомню

заводил, тузов былой Москвы.

Экий чай заваривали вы!

Выдавая дочерей за гениев,

посылая младших сыновей

то в друзья к Толстому и Тургеневу,

то в революцьонный ветровей.

Крепок сук был, на каком сидели.

Только все наследники – при деле:

ни на миг не покладая рук,

весело рубили этот сук.

Чай индийский, чай цейлонский, чай японский.

Царского двора поставщики.

Споры, и открытия, и поиски.

Революции вестовщики.

Где же ты сегодня, чай спитой,

молодым и незнакомым племенем

до последней черной запятой

вываренный?

А также временем.

Есть старухи, гордые, как павы,

продавшие все и до конца

вплоть до обручального кольца —

Боткины, Высоцкие, Поповы.

Последние кустари

А я застал последних кустарей,

ремесленников слабых, бедных, поздних.

Степенный армянин или еврей,

холодный, словно Арктика, сапожник

гвоздями каблуки мне подбивал,

рассказывая не без любованья,

когда и где и как он побывал

и сколько лет – за это подбиванье.

Присвоили заводы слово «цех»,

цеха средневековые исчезли,

а мастера – согнулись и облезли.

Но я еще застал умельцев тех.

Теперь не император и не папа —

их враг, их норма, их закон,

а фининспектор – кожаная лапа,

который, может, с детства им знаком.