Рюссен коммер!

Каждый раз, когда запиналась о корни или корягу, мерещилось, что это они хватают меня из-под земли, и я истошно кричала.

– А теперь прикройся и тихо сиди, – рявкнул Петькин отец, и мы остановились.

Он выбрался наружу, и я слышала через открытый люк, как он переговаривался с пограничниками. У него был специальный пропуск ФСБ, разрешавший ему кататься туда-сюда в приграничной зоне.

– Представляю, как финны в штаны ходят, когда тебя видят, – хохотали пограничники.

Я положила руку на мешок, ощутив под ладонью большую кость, тазобедренную, наверное.

Не знаю, зачем я это сделала, просто хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня сейчас за руку или обнял. Меня едва не стошнило. Теперь всегда тошнило, когда было страшно или больно.

Петькин отец вернулся, и мы поехали.

– Сейчас сделаем небольшой круг, покажу тебе кой-чего, – крикнул он.

Обалдеть, подумала я, мало того что еду на военном тягаче, так ещё и с экскурсией.

– Быстрее, высунь голову в люк, смотри! – заорал Петькин отец. – Быстрее!

Я вскочила, но, не удержав равновесия, рухнула на мешок, и мне послышалось, что кости захрустели.

Я поднялась, потирая ушибленную руку, и, добравшись до люка, высунулась наружу.

Ветки, ломаясь, скребли броню и цеплялись за меня, одна чуть не выбила мне глаз. Я огляделась, пытаясь понять, на что же я должна смотреть. И тут увидела торчащее из снега крыло, а затем разглядела и весь самолёт, вмёрзший в снег. Это был немецкий штурмовик, изрядно проржавевший и даже поросший мхом. Видимо, из него и достали кости лётчика.

Выглядело впечатляюще, особенно из люка советской МТ-ЛБ.

– Красота, а? – крикнул Петькин отец, когда я вернулась внутрь. – Скажи ж, красота!

Наконец он остановил тягач. Какое-то время сидел молча, просто глядя в окно перед собой, а потом, обернувшись, сказал непривычно тихо:

– Ну всё, конечная остановка. Приехали.

В ушах звенело, и меня трясло, словно тягач продолжал ехать. Он осмотрел мои лыжи, скривился. Достав откуда-то свёрток, вытащил из пропитавшейся жиром бумаги кусок сала и как следует смазал им лыжи.

Мы выбрались наружу, Петькин отец первым, потом я, держась за его руку. Но поскользнулась и едва не вывихнула ногу. Он схватил меня, как в детстве, и, крутанувшись, поставил на землю, утопив по колено в снегу. Я засмеялась, словно на мгновение снова стала такой, как показал рукой Петька, метр от земли.

– Всё, топай отсюда, и чтоб не видел тебя больше, – смутившись, буркнул Петькин отец.