Плач по Блейку

Ступайте !

Я иду по Лондону к мистеру Флаксману,

Я слышу львов сердца, гарпий ума,

у меня на плече сидит воробей,

он в снегу до бровей и в словах до бровей,

говорит глаголы, сжимает существительные,

существительные птиц, домов и людей,

имена существительные – в имена существующие:

в матросов, в гравюры мистера Флаксмана, в

снегирей,

положим, его никто не видит после вознесения

к Источнику, но я-то вижу его, в отличие, скажем,

от мистера Суинберна.

Лети, снежок, как свет,

другой дороги нет,

как та, в которой ты

из имени стал свет.

И снегу из-под туч

свети, свети, окно,

чтоб Боттичеллев луч

сжимал двоих в одно.

И нас влечет туда,

вотще и напролом,

словесная пята

с неистовым крылом.

ЛЕВ И ЛЮБА

Из пасти твоей, из пясти ее

вытащим язык и алый платок,

мокрый от крови и в язвах

от речи.

харкаешь и плюешься,

схватив со щита пожарный топор,

красная брызжет слюна

и, расходясь, пустеет радиус тебя —

полоумного льва,

вывернутого в вывернутой воронке

наружу своей же печенью, легкими и клыками,

в ситцевой юбке, кривоногая.

Как зализывала коленку на сене под школьным

крыльцом,

и Рафаил нес тебе еврейскую землю в сердце своем

с Лао-Цзы, Иоанном и птицами,

ибо ты распалась на птиц,

Орехова Люба,

на сопли, сгустки крови и снегирей

и теперь стоишь меж птицей и львом,

где стоят великие.

Скорее всего, тебя убили в драке или

пропала в советской колонии,

Любовь Орехова, 1 2-ти лет, дурочка.

Люди входят в себя как в храм

или как в камеру,

это как кому повезет,

кто-то живет у параши,

кто-то восходит меж птицей и львом.

ЛИР

Лир несет себя, как фонарь,

освещая гарь, как звонарь

колокольню в месяц январь,

колотя меж губных,

что завел пономарь.

Мир несет себя, как фонарь,

вместо света какая-то лимфа, что ль,

какая-то нимфа, липкая словно скотч,

а в сердце кривая боль —

то ли кровь стучит, то ли дочь.

Ах, не дайте мне языка,

гуттаперчевого казака,

склизкого, как звезда,

как лопасть весла.