Плач по Блейку

Фарман в шаре с винтом, летящем

вокруг башни, назовем так

черный куб убитого брата,

вынутый из земли, вставленный в небо

вместо луны и солнца.

Антигона, пожирающая детские кроватки,

воздушные шары и дельфинов,

влагающая черную голову с нежными губами

в девичьи подушки, выпевающая звуки,

от которых умирают птицы,

а роженицы рожают без боли,

бормочущая, считающая зерна в колосе,

чтоб довести слепца до Колона —

моя пясть состоит из тебя,

мои губы,

моя чешуйчатая в серебре смерть,

нет имени стеклянному мосту меж нами,

нет имени.

«Дистанцию вложить в коня…»

Дистанцию вложить в коня,

как дюйм и ласточку в циклон,

и мускулов костер креня,

стянуть разбег в надежный стон.

Так девять выпуклых небес

вращают мускулистый бег,

и вложен в финиш неба вес,

что бегом вынут из-под век

ЖОКЕЙ 2

Он согнут был и на коленях зол,

и ветром по щекам исхлестан,

как будто трусики тянул с упрямых бедер,

а не поводья, и не совладав,

так и исчез за финишной чертой.

А в море белый кит лежит,

как белый айсберг с выгнутым хребтом,

и ждет Ахава, словно цеппелин

собой ощупать дождевую каплю.

БЛЕЙК. ВОРОБЕЙ

Мы поднимались с Ангелом по лестнице,

за пазухой у меня был воробей.

На Земле, – сказал Ангел, —

для воробья одно слово,

(я произнес это слово: sparrow, old stager,

я увидел его) . —

На Луне – другое, и он промолвил его,

и воробей изменился, а я почувствовал,

как сдвинулся мой череп.

И когда мы поднялись до Юпитера,

и я произнес «воробей» ,

я понял смысл звезд и речи

Серафимов и Престолов,

и почему есть смерть и боль,

хотя здесь их и не было,

и почему написаны книги, а любовь

не умирает, и каждого сверчка ведут

через мрак Архангелы.

А выше еще, в Первосвете, не стало слов,

каждый звук вмещал все смыслы,

всех людей, ветви, кораллы, зверей и звезды.

Вы на Земле слышите только

дно слова, можно сказать, его пятку, —

произнес Ангел, – но в пятке живет все тело.