@ Актер. Часть 3, 4

 – Апостол отпил из рюмки и покатал на языке коньяк, который по вкусу вдруг стал напоминать ему ржаной хлеб, который он ненавидел. Правда, в этот момент сам Ли подумал о том, что если покойному Костасу нравился подобный отличный напиток, то за это ему можно простить многое. Но не всё. Например, невозможно спускать с рук предательство, общую извращенность и отчаянную нелюбовь к детям, которых Ли в общей массе своей жалел, но не особо, если вспомнить историю с той же Элизабет. А с другой стороны, не будь Костаса, и Чудотворец не стал бы тем, кем Он был.

– А что будет с тем, другим? – внезапно вспомнил Апостол. – Я имею в виду того младенца, человека Домбровского?

– Как ты сказал, младенца? – оценив его шутку, Чудотворец чистосердечно расхохотался. И Ли подумал, что у Него чудесный смех: низкий, грудной, обаятельный. – А этот «младенец» станет запасной частью моего плана. А пока… пусть он пока спокойно спит, – Чудотворец иронично отсалютовал рюмкой, допил коньяк и вернул снифтер на стол.

Впрочем, его глаза глядели властно и холодно.

Так смотрит в свое будущее человек, который давно для себя все решил и точно знает, что впереди еще будут убийства.

– Не рискуй понапрасну, – помолчав, тихо попросил Его Ли. Чудотворец, не меняя мимики, также холодно ему подмигнул.

«Тебя заносит. После того, как тебя бросила эта сука, тебя, мой дорогой, все больше и больше заносит. Напрасно ты тогда, три года назад доверился ей. А ведь я тебя предупреждал», – мог бы добавить Ли, но не стал этого делать.

Он и так уже знал, что у него с Чудотворцем одна на двоих дорога.

Это было одно обстоятельство дела.

Другое выглядело иначе.

После встречи с Исаевым в «Альфе» (от которой Домбровский едва отошел, хотя его сознание до сих пор мучительно скручивалось в фразу, брошенную ему напоследок Андреем: «Что вы сделали ради собственной дочери?») – так вот, после той памятной встречи Максим Валентинович отправил Одинцова налегке в МВД и сейчас находился в одной из московских гостиниц.

Сегодня он и Мари должны были проститься. Женщину ждал Лондон, его – дела Интерпола в Москве.

Сжав хрупкие пальцы Мари и рассматривая их, словно их изучая, Домбровский тяжело и долго молчал. Женщина тоже хранила молчание. И она же не выдержала первой.

– О чем ты думаешь? – Бошо накрыла его руку ладонью. Теплый жест, известный парам как «я тебя понимаю».

– О Лизе, Мари. Я все время думаю о Лизе.