Голубиная книга анархиста

Валя чуть слышно спросила, а как же костер? Ей нужно высушить обувь, носки, штаны… Вася велел ей снять все мокрое и завернуться в одеяло, постелив бумагу.

– Ой, нет, – пролепетала Валя, – а как же наша поэма?

– Какая, прлоклятье, еще поэма? – спросил Вася.

– Бумага размокнет, – ответила Валя.

– Она проклеена пленкой… Ладно, постелим на дно целлофан.

Так они и поступили. И на целлофан положили бумагу. Валя стащила обувь, носки, штаны, хотела снять и трусики, но Вася остановил ее, сказав, что они на ней и просохнут.

Валя завернулась в одеяло. Вася укрыл ее и вторым.

– Ну, – спросил Вася, – тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, крласавица?

– Еще нет, Ф-Фасечка, – ответила она.

Губы ее прыгали, плечи тряслись.

– По тексту не так, – сказал Вася. – А вот как: не видишь, старый хрыч, совсем продрогла? Дерьмо, зараза.

– К-какой же ты старый, – возразила Валя.

– Ты что, «Морозко» не смотрела? – спросил Вася.

– С-смотрела… – отвечала, трясясь, Валя.

– Эх, – посетовал Вася.

 – Надо было купить этого дерльма, водки, зараза. Сейчас бы согрелись. Или там бренди, рома, спирта, что пили эти морские волки… Хотя, какие мы волки? Хых, ха-ха…

Валя молча глядела из своего кокона на Васю, понемногу согреваясь и переставая трястись. Вскоре она уже глубоко спала, разомкнув полные губы. Вася смотрел на нее, озирался по сторонам, прислушивался. Лодку слегка покачивало, слышно было, как она трется о колени берез, шуршит. Вася никак не мог заснуть. Припоминал подробности бегства и восхищенно открывал глаза, а потом покаянно качал головой.

В саду полугнилые яблоки, но все равно одно срываю и ем. Потом набираю дров и отношу в дом. Зажигаю в печке огонь. Сижу, смотрю… Слышу, что кто-то прошел в комнату из кухни. Иду. Вижу: две курицы. Прогоняю их. Кыш! Выхожу из дома. Какой-то человек, заговариваем с ним, косить уже или не косить, подождать? Вода в озере чистая. Широкая гладь. А тут кто-то говорит, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница, что в дом вошла странница.

И тут же возле дома две умершие бабушки: баба Катя из Птахино и баба Варя из Пересны. И они знают, кто вошел в этот дом. Знают. А мне не говорят. Ну? Лица их настороженно радостные, благоговейные. Они боятся заглянуть в дом. Ждут. Говорят, что сейчас увидим… увидим… сияние. Сияние. Я поднимаю голову и вижу глубокое синее небо над озером и селом. Ах, увидеть бы ту странницу! Кто это? Мартыновна? Я приближаюсь к одному окошку.