Дорогая, я дома

Толстый мужчина в очках, носик-кнопка, как у поросенка. Жена с ним давно не спит, а может, ушла, он мечтает о силе и власти, о том, чтобы забыть свой физический недостаток – и тоже играет за деньги в строгого хозяина. Сколько приходится пить, чтобы не стошнило….

Синие кресла, белый подголовник, журнал Немецких железных дорог в кармашке – все для спокойного путешествия. Пальцы Евы уже перебрали и то и то. Ответа на эсэмэс нет – нить прервалась. О чем ему рассказать, если еще получится рассказать? О том, что выбора не было? Но это неправда, выбор есть всегда.

Просто она устала от этих, что были до, выбрала независимость, независимость и спокойствие очень дорогой ценой, но ведь они всегда так и стоят – дорого. А он появился уже после того, как она выбрала, – такой же ненадежный, такой, что не сможет сдвинуть ситуацию с места, но – любимый. Поймет он? Не поймет?

Поспать бы хоть немного. Поезд летел сквозь совсем непролазную ночь, чернота была в окнах с обеих сторон, низкие своды кремового потолка нависли, как этот чертов грот, про который рассказывал дедушка Людвиг.

У каждого немца есть грот, в котором играет Вагнер, – так он, кажется, сказал? И спросил, не скучно ли ей, видимо решив, что она не поняла. «Нет, дедушка Людвиг, я поняла, – думала Ева, и чернота за окном плыла, лампочки дробились в злых слезах. – Поняла, потому что я разгребаю все эти ваши пещеры и ваших вагнеров – тайные желания, которые неспособны удовлетворить ваши жены. Вы сидите в них, чертовы людвиги, и ваши вонючие пещеры так и останутся вонючими пещерами, покуда в них нет любви».

Вокзал Ostbahnhof, противная морось за окном, неживой город, спрятавшийся за стекла домов и машин от дождя. Такси на стоянке, деньги из конверта, надписанного «Еве», – спасибо, Дедушка! Щетки иногда дергались, сгребали воду со стекла, таксист близоруко прищуривался куда-то в ночь, лениво двигал рулем. Ничего, там, за стеной дождя, дом, спокойное и любимое место, капсула, в которой можно спрятаться.

Забраться в постель, выспаться… Рафал…

Машина остановилась у подъезда, внизу как раз закрывался ресторан, в полутьме усталые официанты убирали что-то со столов. Таксист вытащил чемодан из багажника. Усталость. Она медленно, со стуком, потащила чемодан по ступенькам – один пролет, два пролета, так-так-так-так – стучал чемодан, как эскалатор в метро в далеком году в далекой Варшаве. В третьем пролете, у двери квартиры, сидел Рафал, уронив голову на руки.