Ислам от монаха Багиры

Лед встречался даже на дороге, отчего многочисленные машины, везшие своих обладателей к праздничному столу, вынуждены были ехать тише обычного. Благодаря неромантичным и суетливым пешеходам невесомый белый снежок, нежно и даже как-то по-приятельски падавший с неба, в мгновение превращался в неприятную на вид кремообразную жижу, заставлявшую человека, натыкавшегося на нее, уподобляться в своих движениях разным по-настоящему нечистым животным.

Весь Невский проспект, по которому шел Абдулла, был украшен установленными повсюду нарядными плакатами и вывесками на русском и арабском языках, извещавшими о грядущем празднике, светом от елочных огней в витринах магазинов и от самих витрин.

По дороге Абдуллу задевали чьи-то локти, ладони, плечи. В такой толкучке о ритуальной чистоте можно было забыть.

Абдулла не очень любил Новый год. При мысли об этом, казавшемся ему архаичном празднике, в его все еще свежей памяти уныло и скоротечно перемещались черно-белые картинки из детства: суета на кухне, веселье, сменяемое руганью, шампанское вперемешку с водкой, не успевшие просолиться огурцы.

Абдулла ненавидел алкоголь. Наверное, поэтому, как с усмешкой говорили друзья, ему было не так сложно принять ислам. Недоброжелатели утверждали, что он сделал это из карьеристских соображений: мол, сейчас в России необрезанному сложно занять более или менее серьезный пост. Пусть думают, что хотят. Поистине, только Аллаху ведомо, что в сердцах людских!

Как и все неофиты, Абдулла был немного фанатиком: молился не положенные пять, а шесть раз в день, постился не только в Рамадан, но и в течение двух других месяцев.

Единственной его слабостью, известной окружающим, были уже упомянутые устрицы. Однако, будучи строгим к себе, он был более чем снисходителен к порокам и слабостям других людей – как правоверных, так и немусульман, забывая о своей доброте лишь в минуты величайшего гнева.

Однажды, только заняв должность председателя Н-ского шариатского суда г.

Санкт-Петербурга, он из любопытства зашел в специальное помещение при суде, где осуществлялись телесные наказания по свежевынесенным приговорам.

То, что Абдулла увидел, вынудило его вскрикнуть от ужаса. На безмерном деревянном столе, покрытом изорванной в клочья клеенкой, лежало чье-то синюшное полуобнаженное тело, над которым, не покладая рук, обливался потом палач-трудоголик.